И Диана… пошла. Не на условный «танцпол», а прямо в сияющую синим сердцевину вечера — в бассейн! Сбросив кимоно на ближайший шезлонг, она шагнула в освещенную бездну. Она не знала «правильных» движений. Она просто двигалась. Под чарующий ритм музыки, под вечный шепот невидимых отсюда волн, под ускоряющийся стук собственного сердца. Вода обнимала ее, поддерживала, делала каждое движение плавным, грациозным, невесомым. Она закрыла глаза, подняла лицо к усыпанному бриллиантами звезд небосводу, раскинула руки — и отпустила себя. Полностью. Безоглядно. Без остатка.
Волшебство было заразным. К ней присоединились другие. Немецкая пара, смеясь до слез, начали веселую брызгаловку. Турецкая девушка в ярко-оранжевом пареограциозно двигала бедрами, стоя по пояс в сияющей воде, ее движения были чистой поэзией. Том выделывал нелепые, но искренние па, изображая то робота, то пьяного матроса, вызывая взрывы хохота. Диана смеялась вместе со всеми, чувствуя, как смех рвется из самой глубины ее существа, чистый, звонкий, освобождающий. Она плескалась, кружилась, ныряла, выныривала, отбрасывая мокрые волосы, ощущая себя неотъемлемой частью этого веселья, этой теплой воды, этой волшебной ночи, этого благословенного места. Никаких масок. Никакого стыда за свою неловкость. Никакой тени прошлого, тянущей за ноги в глубину. Только чистая, необузданная, сиюминутная радость бытия, пульсирующая в такт музыке и собственному сердцу.
Она вышла из воды поздно, физически усталая, но наполненная до краев тихим, светлым счастьем. Мокрые волосы липли к шее и плечам, кожа была соленой — от морского бриза? От пота? Или от кристаллизовавшегося смеха? Мустафа, словно прочитав ее мысли, поднес ей еще один высокий стакан рубинового шербета, украшенный веточкой мяты: "Aferin! Çok güzel dans ettin! Ruhun şimdi özgür!" (Молодец! Очень красиво танцевала! Теперь твоя душа свободна!) — похвалил он, многозначительно подмигнув. Она выпила его залпом, чувствуя, как сладкая, ледяная прохлада разливается внутри, смешиваясь с теплом счастья. Ночь Огня и Водыоставила на ней невидимый, но неизгладимый след — отпечаток абсолютной свободы.
Она проснулась еще до рассвета, когда мир был окрашен в сизый, предрассветный перламутр. Последние отголоски вечеринки — музыка, смех, плеск воды — тихо перезванивали в памяти, как далекие колокольчики. Накинув мягкое, прохладное кимоно, она вышла на балкон. Воздух обнял ее, кристально чистый, прохладный, омытый ночью, пахнущий только морем и влажным песком. Море лежало неподвижным листом расплавленного перламутра, еле различимая грань между водой и небом. Ни души. Только чайка, скользящая над гладью в безмолвном полете.
Диана спустилась вниз. Тишина в спящем отеле была почти осязаемой. Она прошла сквозь дремлющий сад — ароматы олеандров и жасмина казались гуще, интимнее ночью. Мимо бассейна-сапфира, теперь темного и затихшего, где лишь несколько огарочков свечей в стеклянных шарах все еще покачивались, как последние огненные светлячки, отражаясь в неподвижной воде. И вышла на абсолютно пустынный пляж. Галька хрустела под босыми ногами, звук казался оглушительным в этой тишине. Она дошла до самой кромки, где вода ласково лизала камешки, сбросила кимоно — оно легло на гальку синим шелковым облаком — и шагнула в море.
Вода обожгла прохладой, бодрящей, живой, последний намек на вчерашнюю теплую ночь растворялся мгновенно. Она поплыла не спеша, брассом, сознательно растягивая каждый гребок, наслаждаясь мощным толчком ног, чувствуя, как мышцы спины и плеч работают плавно, сильно. Каждый всплеск был музыкой, каждое движение — подтверждением силы и свободы ее обновленного тела. Соленая влага обтекала кожу, смывая невидимую пыльцу вчерашнего веселья, оставляя ощущение первозданной чистоты.
Выбравшись на берег, она не потянулась к полотенцу. Она села прямо на прохладную, влажную гальку, обняв колени, подставив лицо навстречу рождающемуся дню. Солнце только-только выкатилось из-за горизонта, огромный, багрово-золотой шар, заливший небо и воду нежнейшими пастельными тонами: розовый, персиковый, светло-лиловый, мягкое золото. Огни Стамбула на горизонте мерцали бледно, как усталые земные звезды, готовые уступить небо дневному светилу. Рядом лежал ее верный блокнот цвета морской волны. Она прихватила его машинально, по привычке. Но рука не потянулась к ручке.
Внутри царила тишина. Глубокая, полная, звенящая. Тишина после бури чувств. После освобождающего танца в сияющей воде. После звонкого, идущего из живота смеха. После долгого, извилистого, подчас мучительного пути. Это была не пустота выжженной земли. Это была наполненность. Тихий, ровный, глубокий покой. Как в мастерской после завершенной плавки: горнило остыло, шлаки — боль, вина, страх — удалены, а сам металл души чист, прочен, готов принять любую новую форму.