Нда, Лоргину очень хотелось бы посмотреть на тех учителей фехтования и прочих воинских искусств, которые сумели
Если кто-то думает, что разницы между разбойниками не бывает, то этот кто-то глубоко ошибается. Разбойники были, есть и будут разными и начинается это деление на своих разбойников и чужих.
Свои разбойники, как правило, это бывшие честные подданные, которые по той или иной причине встали на путь преступлений. Они находятся на земле, которую считают домом, и которую, несмотря ни на что, продолжают любить и оберегать. По-своему любить и по-своему оберегать, конечно же.
У многих из таких "лихих людей" остаются в городах и сёлах семьи, близкие и дальние родственники или просто знакомые. Как-то неудобно при таком раскладе быть совершенно беспринципным и безжалостным грабителем и убийцей, хотя, конечно, всякое случается. Но всё же чаще даже злодеяния, содеянные своими и чужими бандитами совсем не так сложно различить по почерку, по стилю, по степени злобы и жестокости, с которой они были сделаны.
То, что вытворяла эта банда, выходило за рамки здравого смысла. Если можно с грехом пополам понять ограбление небогатых ферм, (еда, одежда, железки какие-нибудь), и даже убийство всех до единого их обитателей, (не оставлять же свидетелей), то как объяснить уничтожение всех подчистую домашних животных? К чему это трудоёмкое и бесполезное действо, учитывая, что те, кто проделал такую работу, похоже, не собирались забирать тушки убитых животных в качестве провианта?
Жуткое зловоние окружало разорённые хозяйства, и по этому признаку люди понимали – здесь орудовали те самые убийцы.
Когда подобных случаев было всего два, люди недалёкие заподозрили во всём банду Золаса. Бандиты, дескать, всегда бандиты, чего же от них ещё ждать, как не зверских убийств? Но Лоргин был не из тех правителей, кто прислушивается к мнению дураков. Однако чтобы вынести суждение о чём-либо, надо увидеть это что-то своими глазами. Король распорядился – если случится ещё такое преступление, ничего не трогать, сообщить немедленно и ждать его личного прибытия.
Вонь, окружавшая ферму, заставляла шарахаться лошадей, а собак-ищеек прижимать уши и скулить с подвывом, прячась за ноги хозяев. Люди едва выдерживали этот ад, пытались ослабить всепроникающий сладковато-густой, тошнотворный смрад, закрывая нос и рот шарфами, полами плащей, вообще, любыми тряпками.
Только трое из присутствующих вели себя так, словно никакой вони и в помине не было. И эти трое направлялись к воротам.
Впереди шёл странного вида старик, одетый в чёрно-зелёный килт, чоботы с гетрами, просторную рубаху с широкими рукавами и кожаный жилет с нашитыми бронзовыми бляхами, потемневшими от времени. Из-под низкой расшитой шапочки без полей с коротким султанчиком из перьев, торчащим сбоку, выбивались длинные седые космы, ниспадающие ниже плеч. Ещё у старика имелись густые и тоже длинные усы, напоминавшие моржовые бивни, но подбородок при этом изобилии растительности был гладко выбрит.
Сам по себе этот дед был высоким, прямым и жилистым. Сквозь распахнутый на груди ворот можно было видеть мощные мышцы отнюдь не ослабшие от прожитых лет. Взгляд старика из-под пушистых бровей тоже говорил, что ему ещё далеко до дряхлости.
Вооружение этого почтенного головореза составляли горский палаш с проволочной гардой-корзинкой, северный боевой топор с королевским гербом и кинжал-дирк такой длины и ширины, что в умелых руках мог послужить мечом.
Сопровождали старика две женщины с головы до ног одетые в облегающие серебряные кольчуги, но без плащей и шлемов, имевшие на головах, только стальные налобные обручи не способные ни от чего защитить, но придерживавшие волосы.
Они обе были похожи на грациозных хищниц – диких пантер, одинаково высокие и стройные, обе гибкие и сильные, что чувствовалось в каждом движении. Но даже при первом взгляде бросалась в глаза их существенная разница в возрасте – лет двадцать или больше.
Та, что постарше держала наготове лук с наложенной стрелой. Её глаза сузились до размера щёлочек и словно прокалывали все подозрительные места голубыми иглами зрачков. Остриженные по плечи, такие же седые, как у старика, волосы придавали ей строгий неприступный вид, словно она всем своим видом хотела сказать – не шути со мной!
Её молодая напарница была обладательницей великолепной гривы каштановых волос, ниспадающих ниже лопаток. На вид этой совсем ещё юной девушке было лет восемнадцать – девятнадцать. Сосредоточенное выражение её лица то и дело сменялось мечтательным.
Старик время от времени хитренько поглядывал на неё. "Да, Мара, может быть ты и железная девочка, но сердце у тебя живое – человеческое!" Даже если б он не знал всего, что делается в Гвардии – его большой семье, по одним только этим лучистым глазам было понятно – у девчонки появился милый друг.
