— А к тому, что значит сражаться с ней на равных можно.
— Давно пора. Только при чем тут самураи, не пойму никак…
— А при том, что жить надо по самурайскому кодексу, бусидо и прочая…
— На кой он нужен?
— На кой… Ну какие у тебя принципы в жизни есть?
— Много всяких…
— А конкретнее?
— Ну…
— Бабу бьешь?
— Бью.
— А она тебя.
— И она.
— Вот. Значит, не уважает. А начальство тебе премии давно выписывало?
— Давненько.
— Значит и начальство не уважает. Друзей много у тебя? Ну таких, чтобы настоящих, чтобы прям…
— Нет, конечно.
— Опять же хреново. Значит что?
— Что?
— Проблема в тебе. В твоих принципах. А вернее, в их дефектности и нестабильности, в необходимости их кардинального пересмотра и перестройки всего менталитета от А до Я…
Может быть, Николай вел свою речь и не такими высокопарными эпитетами, как ему того хотелось, но думал он именно так и искренне желал, чтобы его местами бессвязная речь лилась именно таким удивительным и прекрасным, хоть и малопонятным обычному человеку, потоком.
— Эка завернул…
— А что, не так?
— Так-то оно так…
— Ну вот. Значит, наливай.
Явившись вечером домой, Николай застал жену встречающей его в дверях и со скалкой. На этот случай в своей длани он сжимал глушитель от Михалычевского старого самосвала.
— Нажрался…
— А то! От несправедливости твоей пришлось!
— Ну я тебе сейчас покажу козью морду, тварь такая… — и стоило ей только замахнуться столовой утварью на супруга, как оглушительный удар в челюсть глушителем буквально сбил ее с ног. И пока она, полусидя-полулежа на полу, пыталась прийти было в чувство, Николай отбросил орудие возмездия в сторону и начал кулаками так ее метелить, что затея по защите ее поруганной его пьянством чести канула в небытие, равно как и множество других планов буйной супружницы.
Утром следующего дня Николай приготовился было получить отпор и даже начал, лежа в кровати, производить ревизию содеянного накануне «разговора с женой», как вдруг она показалась на пороге его комнаты вся синяя от побоев, но счастливая и с подносом в руках.
— Завтра в постель, — проворковала она, приближаясь к мужу. Поначалу он принял ее порыв за розыгрыш.
— Шутишь? — спросил он.
— Нет, дорогой, с добрым утром тебя, покушай пожалуйста.
Уже к обеду слухи о внезапном преображении жены Николая Орлова стали постепенно облетать колхоз, вызывая в воспаленных алкоголем умах мужчин дополнительные стимулы уважения к нему, а в неокрепших умах женщин — искреннее непонимание причин случившегося.
Сам же Николай лишь собирал восторженные взгляды односельчан и все крепче начинал веровать в учение японских воинов. Дух воина зарождался в нем, набирая новые и неведомые доселе обороты.
Однажды Мисима решил все изменить.
Он шел с ночной смены под мерные завывания петухов и размышлял о том, что эти певучие утренние птицы, которых не принято у нас считать птицами, и он в своем скорбном бытии образуют некое подобие друг друга.
«Кто я? — так он думал. Или думал, что так думал… — В мире огромном, преисполненном треволнений и препятствий на пути к цели, я не более, чем жалкая птица, пение которой никому не доставляет удовольствия, и вспоминают о которой не чаще, чем возникает потребность в супе, да и за птицу уже толком никто не считает…»
В действительности та же мысль звучала куда прозаичнее.
«Какого рожна?! Зарплату не платят уже второй месяц, председатель ничего не обещает, только мямлит… Нинка опять петухом назовет, овца безрогая… А хотя она права… Кто я? Самый настоящий петух, коли решить ничего не могу и поменять…»
Он был прав — супруга дома была ему не очень рада. Главной причиной ее страданий стало извечно отсутствующее жалованье мужа, которое и без того не отличалось крупными размерами, так еще и выплачиваться теперь стало крайне неаккуратно.
И опять это гнусное слово, «петух». Зять Михалыча сидел в тюрьме, и как-то за рюмкой водки поведал приятелям о втором значении этого слова, которое оно приобретает в местах не столь отдаленных. Оба тогда поморщились от неодобрения и тяжести, вызываемых подобными ассоциациями. А сейчас Нина так его зовет. И хоть она, глупая женщина, в зоне не бывала и не осознает того, что говорит (да и рассказывать не надо, а то пойдет трепаться по околотку), доля истины в ее словах есть.
Поскандалив с женой, Николай как всегда шел к Михалычу.
— Опять?
— Снова.
— И чего думаешь?
— Не знаю, — многозначительно затягиваясь сигаретой, отвечал Николай.
— Разводиться поди будешь? Бить-то уж бил…
— Да уж и бил и пил! — раздраженно бросил Николай. — А что толку? Когда сейчас дело-то не в ней!
— А в ком? Кто тебя петухом называет? — Михалыч лукаво просиял. Это еще более раззадорило и даже как-то оскорбило Николая.
— Так из-за чего называет-то?!
— Знамо, председатель мудак, не платит…
— Да? Председатель?
— А кто ж еще? У самого-то закрома набиты, дом — полная чаша, а мы последний хрен без соли доедаем из-за его сквалыжности…
— А может, в нас дело?
— Ты к чему клонишь?
Николай затушил сигарету. Разговор предстоял обстоятельный.
— Я вот читал. Знаешь, как у них, у японцев-то заведено…