Ги, рэй, ю, мэйё, дзин, макото, тю… Это — больше, чем слова. В них скрыта не только история страны восходящего солнца, но и жизнь целых поколений, подаривших миру культуру самураев.
Однажды Мисима искал клад. Кэзуки пустил слух о том, что в усадьбе старого барина Ясакова, которому принадлежала когда-то деревня и в честь которого, собственно, была названа, спрятаны старые помещичьи сокровища.
— А ты откуда знаешь?
— Что за вопрос к сенсею! Кому ж еще знать, как не мне?
— Виноват, о, учитель. И все же хотелось бы знать, откуда источник столь закрытых сведений?
— Не откуда, а где, грамотей, твою мать. У меня прадед у него служил. Умирая рассказал мне.
— А кем служил?
— Черт его знает, конюхом вроде.
— И много сокровищ?
— Три или четыре сундука?
— И как же мы это все понесем?
— По частям. Сегодня маленько, завтра маленько… Ну так как, идем?
— Идем. Сегодня же. Скажу своей, что срочно вызвали на работу. У тебя лопаты есть?
— Есть. И мешки тоже. И веревки. Короче, как стемнеет — жду.
Весь день Мисима готовился к ответственному походу. Не пугал его объем физической работы, которую предстояло проделать, чтобы извлечь из анналов земли запрятанные барином сокровища. Его больше — даже не пугало — интриговало чувство того, что сегодня ночью они, простые русские люди, пусть и с глубинным философским миропониманием, прикоснутся к святая святых истории, заглянут туда, куда не положено заглядывать обычному человеку, станут причастны к чему-то великому и умиротворяющему своим благоговением…
Весь день он будто бы представлял себя старым барином, расхаживающим взад-вперед по огромной усадьбе, занимавшей, по словам стариков, когда-то полдеревни. Вот — перед ним резные горницы, шикарное убранство коридоров и комнат, витражные окна, ризницы, маленькая часовенка во дворе…
«Никитка, — будто бы кричит он дворовому человеку. — Никитка! Ах ты, басурман! Почему еще бричка не заложена к князьям Соколовым ехать?»
А половой Герасим уже спешит к барину с рюмкой водки. Широким, поистине барским жестом, осушая стопку, с хозяйским видом Ясаков обходит свои владения…
Вот — шикарные конюшни, его гордость. Огромные и статные орловские скакуны и ахал текинцы, маленькие пони и изможденные работой в поле кобылы — все собрались здесь как на подбор. Как на людскую челядь смотрит на них барин — с удовольствием и властью. А каждый из них отвечает ему покорным взглядом — кто-то вожделея, а кто-то опуская глаза, но все смотрят с нескрываемым уважением.
Дальше идут луга — обильные и красивые, где с утра до поздней ночи крепостные помещика не разгибая спины пополняют его закрома. Можно иногда пройти мимо и по-отечески подбодрить кого-то из них, а кого-то — и пожурить. И хоть каждый из них переживает нужду и тяготы, а все же в целом люди счастливы. Пусть напускная, но улыбка на лицах. Все как один загорелые, счастливые, веселые. Еще бы им да не быть веселыми, когда сам батюшка барин с ними.
«Здравствуйте, народ», — бывало крикнет своим могучим, раскатистым голосом Ясаков.
«Доброго здоровьица, батюшка барин», — отвечают ему крестьяне.
«Всё ли довольны? Всё ли здоровы?»
«Грех жаловаться, батюшка барин».
«Может, кому надо чего?»
Степашка — до чего хитрец — всегда одно и то же отвечает:
«Нам бы батюшка одного только — чтоб ты здоров был, кормилец наш».
Оттает от такого душа помещика — а чья бы не оттаяла — и вот уже щедро направо и налево раздает он гривенники да целковые. А те — знай себе радуются. И пусть, что сей же час, стоит ему за ворота, как работу побросают да пить возьмутся — зато довольны и они, и помещик.
Дальше пойдет он в кузницу свою. Красивые молодые кузнецы что есть мочи бьют молотами по наковальням.
«Здравствуйте, орёлики», — свысока кинет барин.
«Доброго здоровьица, батюшка барин».
«Всё ли довольны? Всё ли здоровы?»
«Вашими молитвами да трудами, Яков Николаич».
Ну а что ж — зря шел что ли? — и этим раздаст Ясаков из толстого кармана своего щедрой своею рукой. А те-то, те-то — пуще прежних радуются. И пускай, что тоже сейчас пить пойдут, а все же настроение барину подняли. А все Степашка, мошенник, знает ведь, чего барская душа просит.
Глядь — вот уж и Никитка, щучий сын, бежит — поспешает к барину.
«Готова, батюшка, бричка-то»…
И поедет барин к соседу купцу Окольникову. А дворовый люд напьется да будет помещика своего добрым словом да славным делом поминать. Чего еще душе русской надо?..
— К телефону, Коль, с работы, — разбудила мужа Азэми-тян.
— С работы? — он спросонья глянул на часы, плохо понимая, кто может звонить в такую минуту.
— Ну.
— Алло?
— Ты готов?
— К чему? — все еще засыпая на ходу, не понял Мисима.
— Ну мы куда сегодня идем-то?
— А да, все, бегу.
Впопыхах собрался и на пороге кинул жене:
— На работу срочно вызвали. Я побёг.
Она спала и не слышала его.
Пока шли в сторону развалин барской усадьбы, Мисима все не унимался:
— Слушай, а вдруг клад чей-то? И отдавать придется?
— Да ничей он, столько лет прошло. Потомки помещика все по заграницам разбежались да померли там. Он у прадеда на руках после революции уж помирал.