— Наливайте. Так вот. В монастыре держали почти месяц в полной темноте без еды. Потом заставляли выживать в лесу, терпеть увечья всевозможные. И вот только после этих испытаний признавали совершеннолетним, то есть полноценным самураем, способным воевать и быть достойным имени своего отца.
— А в остальном? — пример показался Мисиме недостаточно иллюстративным.
— А что в остальном? И в остальном так же. Самураям больше всего претило мещанство, скупость, вещизм, потакание ложным низменным идеалам материального обогащения. Они настолько боялись быть заподозренными в каких-то проявлениях меркантилизма, что даже не брали в руки денег и не заходили в лавку торговца — это считалось проявлением крохоборства, мелочности. Вещь, которая предназначалась для какой-то низменной цели, никогда не называлась самураем буквально.
— Например?
— Например, трусы.
— Да что же, они без трусов ходили что ли? — захихикал Нигицу. Строгим взглядом смерил его Кэзуки-сан.
— Ты дурак. Не без трусов, а вслух не называли их так.
— А почему?
— Что — почему?
— Почему они так вели себя в отношении вещей, которые для обычного человека являются нормой?
— Для обычного человека и переспать с чужой женой является нормой. Самурай же сторонится всяких проявлений мелочности быта. Каибара Эккэн даже говорил: «Горе тому мужчине, который погрязнет в мелких бытовых заботах, он сразу утеряет интерес к себе со стороны жены и детей».
— О как! — хлопнул себя по коленке Нигицу. — А что я говорил?
— Может, вы уже расскажете, что у вас там произошло?
— Колькина жена душевую кабину купила, все утро устанавливали. Я ему и говорю — излишество это, мещанство. А он не соглашается.
— Оооо, — протянул Кэзуки. Мисима взглянул на него с опаской. Тот в свою очередь на своих собеседников — с явным неодобрением.
— Что скажешь, о великий и мудрый Кэзуки-сан?
— Скажу, что плохо ты поступаешь, плохо, плохо. Самурай, конечно, должен заботиться о своей жене, но она не может им руководить. Она есть в буквальном смысле как бы приложение к нему. Про них даже говорили в древности, отмечая их горькую, но ответственную долю: «Сегодня жена, а завтра — вдова». Не может и не должен самурай потакать ее прихотям, а тем более, связанным с обустройством быта и домашнего хозяйства. Не может он погрязнуть в трухе мелочности, в мещанстве и скупости.
— Что это значит?
— Это значит, что ты плохо ее воспитал. Недостойная она, твоя спутница.
— Так что же делать?
— А что в таких случаях делали самураи?
— Не знаю. Что?
— Горе тебе! — воздел руки к небу Кэзуки. — Что делали, по-твоему, самураи, сталкиваясь с трудностями и препятствиями на пути?
— Преодолевали, наверное.
— Понятное дело, что преодолевали. Так и ты должен преодолеть.
— Как?
— Не воспитал жену ранее — воспитай теперь.
— Да чего мне делать-то?! — Мисима уже отчаялся выслушивать наставления и жаждал практического совета.
— Не знаю. Загляни внутрь себя — там тебе все расскажут, — подкуривая люльку, отвечал наставник. — И кстати, приходи завтра, пришла пора возобновить тренировки, — добавил он, провожая взглядом Мисиму.
Тот послушно кивнул головой и ушел. До позднего вечера бродил он по окрестностям, тщетно прислушиваясь к внутреннему голосу и пытаясь отыскать в его неразборчивом блеянии тот сакраментальный совет, следовать которому призывал мудрый сансей. Ничего не выходило у юного самурая. И тогда он, разозлившись на себя, схватил под ногами металлический прут и с самыми решительными намерениями двинулся в сторону дома.
Азэми встречала его на пороге с нескрываемым удовольствием. Казалось, она была настолько удовлетворена, что готова была закрыть глаза и на его нетрезвый вид, тем более, что выпитое толком не оказало воздействия на воспаленный рассуждениями Синдеева мозг Мисимы.
— Молодец, справился, — она не обращала внимания на арматуру в его руке. — Я же говорила, можешь, когда хочешь.
— Степан помогал.
— Ну молодцы. Ужинать будешь?
— Не, не хочу пока.
— Я тогда к Маше за луковицей схожу, забыла купить.
— Ага.
Только Азэми исчезла за порогом — метнулся Мисима к сантехнической конструкции с оружием в руках. Оглядел ее придирчиво и злобно — так, словно она была виновата в его семейных неурядицах и неумении делать из жены существо по своему образу и подобию.
Существует такой психологический прием — когда с каким-то человеком связаны у вас негативные воспоминания и переживания, надо сесть перед светильником, представить, что это — и есть тот самый человек, высказать ему, все, что у вас на душе, а после резко выключить или выдернуть провод из розетки. Такого рода сравнения позволяют не замыкаться на переживаниях и терзаниях.
Мисима не знал о таком приеме, но судя по интенсивности и силе ударов, какие он сейчас наносил по вновь возведенной кабине, он не просто был о нем осведомлен — он был его автором. Что было сил молотил механизатор проклятое сооружение, приравнивавшее его к мещанам и скупердяям, и которое портит его карму, и устанавливает на пути воина такие преграды, преодолеть которые может только арматура…