Супруги улыбнулись и вышли из комнаты — Азэми вернулась к оставленному на кухне обеду, а Мисима вышел на улицу, чтобы выкурить с Михалычем папироску — другую.
— Здорово, Михалыч, — тот по обыкновению в выходной возился в гараже.
— Здорово, Колян.
— Бог в помощь.
— Что бог? Сам бы помог, — улыбаясь, вылез из-под машины хозяин гаража.
— Подсобить?
— Да нет, не надо.
— Хм… Ну давай хоть покурим, что ли?
— А это можно.
Затянулись.
— Слушай, что за день сегодня такой?
— Суббота вроде.
— Это я знаю. Но какая суббота?
— А что в ней особенного?
— Тебе подсобить не надо. Семеныч пришел обои клеить помогать, сейчас трудится вовсю.
— Да… Вот это и впрямь записать где-то надо. От такого как он дождешься, пожалуй…
— Вот и я говорю… Тьфу, ты чего куришь-то?
— «Приму».
— Ерунда. На вот, «Мальборо» затянись. По случаю давешней получки прикупил. От Нинки, правда, спрятал, а то опять орать будет.
— Это да, она у тебя баба горластая.
— Зато своя.
— Да… Вкус другой. Сразу видно, качество.
Откуда у Михалыча были понятия о качестве сигарет, когда он в жизни нигде, кроме сельмага таким продуктом не отоваривался — было загадкой, пожалуй, даже для него самого. Но говорил он это со знанием дела.
— Да что говорить, — присоединился Мисима, обладавший таким же опытом в сигаретной промышленности. — Америка все ж, что ни говори, капитализм…
— А-ну, давай еще по одной.
— Нинка потеряет.
— Не потеряет, ты ж не пьешь.
— И то верно. А давай.
Так скурили добрых полпачки. Всякий раз, затягиваясь, делали многозначительные лица и отпускали тонкие замечания относительно качества импортных папирос, с коими советские ни шли ни в какое сравнение…
Вернувшись, Мисима поспешил в зал и… — о, ужас! — картина его взгляду открылась шокирующая. Красивая, но шокирующая. Красивая от того, что опытной кистью художника на вновь наклеенных обоях были нарисованы причудливые, завораживающие и ни с чем не сравнимые по красоте иероглифы. Шокирующая — от того, что реакция Азэми на подобные художества была вполне предсказуемой, и ничего хорошего не предвещала. «Так вот, зачем принес он с собой краску», — такой была последняя мысль промелькнувшая в голове Мисимы прежде, чем Нина вошла в комнату. Юкио инстинктивно вжал голову в плечи и зажмурил глаза.
— Ну как? — торжествующе спросил Синдеев.
Тишина. Мисима приоткрыл один глаз и, к своему еще большему удивлению, увидел, что Нина не гневается — на лице ее красовалась улыбка.
— Красиво… А что это?
— Это добродетели бусидо. Ну, кодекса самурайского.
— Интересно… Расскажи?
— Вот это, — он показал рукой на первый из рисунков, — «ги». Справедливость. Надо быть честным и рассудительным в своих поступках, не допускать несправедливости. Вот это, — он показывал далее, — «рэй», почтение. Надо быть вежливым и почтительным даже с врагами, не опускаться до оскорблений. Самурай и без того силен.
— А вот это?
— Это «ю», мужество. Это первая доблесть самурая. Мужество, отвага храбрость… Вот это «мэйё», честь. Никогда не сгибать ни перед кем колени, жить с высоко поднятой головой, не допускать предосудительных или аморальных поступков. Это — «дзин». Добродетель. Сострадание и жалость. Самурай должен быть добрым, иначе он превращается в машину для убийств. Это — «макото», искренность. Никакой лжи. Только открытость и верность своим словам. Нельзя уклоняться от обещаний и преступать клятвы. А вот это — «тю», преданность. Самурай предан императору, никогда не предаст и не оставит в трудной ситуации. Это — то, почему я сегодня здесь… Вот. Так и надобно жить-то. И никуда от этих правил не отступать.
— Ты сказал о самурае, — скромно опустив глаза, поинтересовалась Азэми. — А как же жена? Какими принципами она должна руководствоваться в жизни?
— А принципы самые простые. Следовать везде и всюду за мужем. Подчиняться и покоряться ему. И разделять с ним его долю, какой бы горькой она ни была. И, коли готов каждый из вас следовать этим простым правилам, то в добрый путь. Путь воина.
Раскатистое и умиротворяющее молчание словно бы воцарилось на несколько мгновений в комнате, такими проникновенными и красивыми были слова Кэзуки. Такими красивыми были вышедшие из-под его кисти иероглифы.
— И как же это все называется? — обвела рукой комнату Азэми. Улыбка не сходила с ее лица, и, видя ее, Мисима улыбался во весь рот.
— Фэн-шуй. Культура домашнего обихода. Расстановка мебели в соответствии с японскими традициями, украшение стен и вообще искусство интерьера, при котором наилучшим образом складывается гармония между душой и телом того, кто живет в этом славном доме. Это — только начало. Всему остальному я вас еще научу…
Азэми, как и Мисима, впервые слышали это слово. Но им казалось, что им об этом удивительном и неведомом пока еще для них искусстве уже известно все — настолько, без напускной бравады, а вправду, наполнился дом какой-то особой внутренней красотой и духовностью после появления в нем этих удивительных японских слов. Ведь каждый из присутствующих понимал, что это — не просто слова.