Однажды Мисима поехал на базар. Для него, как и для Азэми, данное мероприятие носило особо значимый характер — это было нечто вроде семейного праздника или ноябрьского митинга. С вечера они начинали собираться «в район», Мисима проверял машину — старую отцовскую «волгу», доставшуюся ему в небогатое наследство, подзаряжал аккумулятор. Здесь надо сказать, что Азэми всегда его прятала в разных местах — эту здоровенную деталь она скрывала то в подвале, то на чердаке, то на кухне, а то и у друзей. Причиной такого поведения было ее опасение относительно того, что супруг сядет за руль после возлияния (что было ему, кстати, свойственно). Он вел себя подобным образом еще с молодости — и в памяти как мужа, так и жены свежи были воспоминания о том, как он, пьяный, вез ее, пьяную, в соседнюю деревню, а она всю дорогу, что называется, качала права. Потом стала его бить, и делала это ввиду своего явного физического превосходства с таким остервенением, что вскоре он выпусти руль из рук, и они оказались в кювете. С тех пор она скрывала аккумулятор от мужа и выдавала ему его только по особым случаям — поездка на базар относилась к их числу.
Сама же Азэми усиленно красилась, завивала волосы, выливала на себя гекалитры дешевой туалетной воды — одним словом, совершала обычные женские приготовления к светской вылазке.
Утром, когда все было готово, они садились в машину и выезжали на трассу. Мисима нажимал на магнитоле заветную кнопку, и из ее динамиков раздавался заливистый голос Вадима Казаченко: «Больно мне, больно… Не унять эту злую боль…» Мисима улыбался, глядя на жену, она отвечала ему тем же, и в таком благостном расположении духа они следовали до райцентра.
В самом райцентре Мисима примеривал на себя роль опытного водителя и начинал бранить своих товарищей по дорожному полотну:
— Ну куда ты прешь, дебил? А, понятно. Тупая баба за рулем!
— Коля, — пыталась урезонить мужа Азэми.
— Да чего?! Ехать не могут!
В ответ она лишь молча улыбалась.
Вот так, с грехом пополам, доезжали до базара. Азэми уходила бродить меж торговых рядов, а Мисима предавался курению и воображал себя самураем, вдыхавшим опиумные пары. Параллельно он глазел на местных барышень — по комплекции не уступавших Азэми, — временами оказывал им принятые здесь знаки внимания, изучал доску объявлений.
Так и сегодня — порядком накурившись, он проследовал к доске объявлений, на которой красовался красочный постер со словами:
«Смертельные боевые стили Игоря Плахтера!»
Там же был изображен маленький толстый человечек, замеревший в жуткой позе нападающего на добычу хищника. В руках он сжимал нож.
С недавних пор Мисима стал большим поклонником разного рода единоборств — будь то восточные боевые искусства или самооборона без оружия. Так или иначе, в них видел он своего рода способ самоутверждения, определенную методику возвышения над остальными, равными себе. Ну и конечно, некий повод к собственной исключительности — самурай ведь должен быть исключительным.
Внизу значились дата и время тренинга, проводимого лектором — он должен был начаться в ДК железнодорожников, тут, недалеко, метрах в трехстах, через полчаса. У Мисимы уже был собственный сенсей, наставник в делах житейских и боевых единоборствах — и потому он довольно скептически отнесся к некоему тренеру. Но помнил слова Азэми о том, что всегда и во всем надо выбирать лучшее, а это возможно только путем сравнения.
«Господи, — говорил ему внутренний голос, — еврей какой-то плюгавый будет еще единоборствам учить…»
«А с другой стороны, раз ничего путного там не услышу, так чего бояться. Вход свободный, хоть время убью. Заодно и на смех его подниму», — говорила ему вторая сущность.
Он взглянул на часы — до возвращения Нины оставалось не мене часа, и он спокойно мог посетить курсы Плахтера. Если даже не послушать лекцию целиком, то просто вникнуть в ее содержание в принципе успеет. Плюнув бычок, Николай поспешил за продмаг, где находился Дворец культуры.
Первое, что его здесь поразило — это количество собравшегося народа. Зевак здесь было хоть отбавляй. А чего, вход-то бесплатный. Кого здесь только не было — как говорится, и стар и млад. Одна схожая черта объединяла всех собравшихся (и это не страсть к единоборствам) — все они напоминали неудачников.
Весь первый ряд заполонила плюющая семечки «гопота» — такой своеобразный социальный класс, состоявший из молодых людей от 16 до 40 лет в дешевеньких спортивных костюмах, с обшарпанными барсетками из кожзама в руках, обутых в лакированные ботинки с задранными носами и в широкополых кепках, венчающих лысые головы. Мисима много слышал о них, но никогда не видел — в Ясакове таких не водилось. И потому считал данный класс верхом социальной лестницы, своего рода поселковой элитой. Смотрел он на них сейчас с нескрываемым уважением, и даже не решился пройти поближе к сцене — что, по его замыслу, было необходимо, чтобы освистать лектора.
В остальном местный сброд не представлял из себя сколько-нибудь существенного интереса для нашего героя.