Приехав домой, Мисима плохо спал, почти не спал совсем — все обдумывал что-то, а что конкретно, не мог сформулировать.
Утром следующего дня, с квадратной головой, поплелся он на тренировку к Кэзуки и, чтобы не обижать достохвального учителя, втихаря оставил на столе у него вакидзаси. Подкидыша Кэзуки обнаружил уже после ухода ученика, на котором сегодня лица не было. Он начал что-то понимать. Каждый начал что-то понимать о своем ближнем и о себе самом.
Однажды Мисима впал в отчаяние. Его непрестанно заботили мысли о самурайской культуре и идеалах людей, которых, без сомнения, можно назвать самыми великими по силе и мужеству во Вселенной за всю историю ее существования. И в то же время его новый кумир и прививаемые им идеалы не давали ему покоя. Он метался и мучился и не мог отыскать для себя ничего нового в прочитанной от корки до корки книге Мисимы. За советом он решил обратиться к проверенному товарищу.
— Как поступить мне, о Кэзуки-сан? — вопрошал он, глядя в глаза своему учителю. Тот попервах долго молчал, а после вымолвил:
— Недопустимо отступать от пути воина, не пройдя его до конца.
— Но как мне следовать ему, если правила пути воина поставлены под сомнение?
— Кем? Слабыми людьми?
— Пусть так. Но я не имею достаточно силы и мужества, чтобы противостоять им. Мало у меня знания… Не хватает мне, чтобы заполнить внутридушевное пространство…
— Значит, мало времени уделяешь тренировкам.
— Причем здесь это…
— При том! — категорично рявкнул Кэзуки-сан. — Ты должен больше времени посвящать физическим упражнениям… — Потом, малость успокоившись, он продолжил свое наставление: — Ведь Мисима ни на минуту не прерывал своих упражнений. Он и императору смертью грозил, и в захваченном здании Токийского университета с агрессивно настроенными студентами один и без оружия говорил, и в состав сил самообороны входил…
— А что это?
— Ну это подразделение такое у них специальное было. Сам даже на истребителе летал. За несколько лет до смерти.
— Да ну?
— Вот тебе и ну. Именно в постоянном совершенствовании тела находил он реализацию собственного духа!
— Слушай…
— Да?
— А как же вот самураи… они, если тебе верить, творили на своей земле что хотели, верно?
— Ну.
— И никакого контроля над ними не было?
— А какой тут контроль? Они сами себе феодалы, что хотели, то и творили. Они же — достойнейшие из достойных.
Задумался Мисима. Стоит ли теперь говорить о том, что отныне у него появился верификатор — новый идеал, к трафаретам которого он прикладывал все, что от кого-либо слышал, в том числе и от Кэзуки.
Из райцентра в те дни он не вылезал. Во время одной из поездок он снова встретился с Пляхтером и обратился к нему с волнующим его вопросом.
— Я вот тут самурайством занялся…
— Оно и видно. Мозги кто-то загадил… И чего?
— Я вот что спросить хотел. А что же они, самураи, что хотели, то и творили?
Вопрос о безнаказанности действий самураев в древней Японии потому заботил Мисиму, что он не хотел бы стать жертвой законного преследования. Он планировал постичь как искусство самураев (которым, как полагал, владел уже в достаточной степени), но и искусство Пляхтера, и в обоих его останавливала угроза уголовного наказания — он ко всему был еще и жутко труслив. И, понятное дело, не могло привлечь его внимание то искусство, в котором он подвергался хоть какому-то законному риску. Непонятно, почему его это интересовало теперь — ведь он должен был понимать, что и то, и другое достаточно рискованно. Но сейчас он взвешивал. Взвешивал и сравнивал. И потому принимались во внимание все факторы, которые только могли придать весу тому или иному боевому искусству.
Конечно, сравнения его походили на сравнения ребенка из детского сада. Но объяснить их можно и нужно было тем, что толком он ни в чем не разбирался, а внутреннего, духовного ориентира, способного расставить точки над i внутри него не существовало. Потому и подобные, третьестепенные факторы привлекали сейчас внимание его запутавшейся и помутненной головы.
— С чего ты взял?! — махом отрезвил его Пляхтер. — Для надзора за деятельностью всех слоев населения и, в первую очередь, за самураями в начале XVII века, сёгунатом Токугава, была создана мощная система сыска и тайной полиции. Особое место в этой полицейской системе занимали специальные чиновники, называвшиеся «мэцукэ» — «цепляющие к глазам». Деятельность мэцукэ была направлена на выявление нарушений интересов сёгуна лично и сёгуната в целом. Будучи независимыми от должностных лиц сёгуната и совмещая функции полицейского и прокурорского надзора, мэцукэ осуществляли тайную и явную слежку за самураями, которые занимали официальные должности центрального и местного аппарата и всеми даймё.
Мэцукэ сильно разнились по своим функциям и положению.