— Что такое? — вскинул брови Пляхтер.
— Ерунда все это. Только боевое искусство сможет помочь в любой драке, включая уличную. «Чхарёк», «чжираф» и «чъёжик» — старинные японские боевые стили. В сочетании со стилями 12 диких зверей из прерий Индии, нещадно угнетаемой пакистанскими захватчиками, образуют боевой стиль дракона, орла и змеи… — «Что он говорит?», подумал Пляхтер. — Показываю.
Семеныч принял боевую стойку. Руки он изогнул в причудливой позе, придав кистям форму такую, словно они держат пивные банки. Левая нога причудливо изогнулась перед правой. Лицо его выражало готовность к бою. У троих наблюдателей, как и у Пляхтера, лица выражали крайнее недоумение. Но если у первых трех оно было вызвано непониманием происходящего, то у Пляхтера — по его теории — было одним из элементов боя, призванным разоружить противника эмоционально.
Кэзуки стал выхаживать по сцене, играя шеей, придавая рукам то одну форму, то другую, изгибаясь и выкрючиваясь. Временами, выкидывая в разные стороны руки и ноги, он как бы в качестве дополнительного звукового сопровождения и пояснения произносил звуки наподобие: «тух-тух», «тах-тах», «пах-пах-пах» и так далее. Так и хотелось крикнуть ему: «Жги! Ломай!», потому что движения его напоминали замедлившуюся помесь дикого шейка и брейк-данса. Человек из раньшего времени, наблюдая такую картину, классифицировал бы ее как пляску святого Витта.
Самолюбие Пляхтера было уязвлено. Он не мог долго наблюдать за тем, как какой-то деревенский сумасшедший подвергает остракизму его боевые стили, и потому без особого приглашения сам стал выделывать свои коленца перед лицом противника. Он по-прежнему выкидывал ноги вперед и, отклячив зад, все так же пританцовывая, расписывал образ противника ножом как кистью художник расписывает архитектурное творение.
На сцене творилось что-то невообразимое. Большинство из собравшихся в зале людей не понимали, зачем их сюда позвали, что здесь происходит, зачем им это нужно и что означают причудливые движения дух не менее причудливых людей. Случилось самое страшное из того, что могло случиться, но о чем Мисима никак не мог подумать.
А именно случилось то, что колосс авторитета Мисимы закачался. Когда в маленьком обществе один человек привлекает к себе всеобщее внимание за счет наличия у одного него неких положительных качеств, способствующих наилучшему устройству жизни его самого и общества в целом — это хорошо. Но когда он начинает раскрывать свои секреты, раскрывать свою подноготную, он должен быть уверен в том, что эти его идеалы, внутренние составляющие его метафизики социального субъекта окажутся привлекательными для остальных.
В Ясакове все были уверены что и Николай, и Семеныч обладают неким высшим знанием о самурайской культуре и живут ее высокими идеалами. Любому же здравомыслящему человеку, лицезереющему белую горячку обоих протеже Николая Орлова на сцене стало бы понятно, что если это — то, что привлекает его в боевых искусствах, то грош цена и этим «искусствам» и его увлечениям. И, соответственно, грош цена его жизненной философии. Да и ему самому грош цена.
Он же с неподдельным вниманием и интересом наблюдал за происходящим на сцене. Ему все это казалось невероятно важным и привлекательным просто потому, что сродни двум условно сражающимся на сцене, в голове его, в его ментальности сражались сейчас два образа, две культуры — японская и европейская. Каждая из них боролась за право на существование внутри него. И никто не хотел уступать.
— Значит, так, — прервал ритуальные танцы Кэзуки. — Я бросаю вызов своему сопернику и предлагаю ему встретиться на развалинах усадьбы Ясакова через полчаса, чтобы принять бой.
— Принят вызов, — отрезал Пляхтер.
Все замерли. А точнее, Мисима замер — остальным на это было плевать.
С дрожащими руками и бешено колотящимся сердцем понесся он к развалинам усадьбы барина Ясакова, где через полчаса, среди руин и обломков два воина — каждый в своем стиле — устроили роскошное представление.
Началось с того, что каждый принял боевую стойку. Лица. О них следует сказать особо. Если лицо Синдеева, как обычно в таких случаях, выражало ужас и готовность к бою, то лицо Пляхтера — крайнюю степень растерянности.
Дистанцию сорвал Пляхтер. Он кинулся на Кэзуки, пытаясь пнуть его что было сил, но разбросанные в разные стороны руки Семеныча и его воинственное «тах-тах-тух-тух-пах-пах» не дали планам Пляхтера претвориться в жизнь. Он отхлестал причудливо вывернутыми руками соперника по лицу. Внешность его стала еще более глупой. Глаза оказались выпученными, а брови — высоко поднятыми.
— Чхарёк! — крикнул Кэзуки и продолжил свое механоподобное движение. Пляхтер снова попытался его пнуть — безуспешно, только тот схватил его руку и заключил в замок между двумя своими.
— Ой-ой-ой! Ты сломаешь руку мою! — возопил Пляхтер. Крик соперника вынудил Кэзуки ослабить хватку.
Народ неистовствовал.
Терпение Пляхтера очевидно подходило к концу. Он вытащил нож и расчехлил его.
Лицо Синдеева стало еще более угрожающим.