— Понял, — обрадованный возможностью повысить нормовыработку водитель бросился в правление колхоза. Не разделил его радости Оаке-сан.
— Ты охерел?
— Чего?
— А того! Я-то чего жрать буду?
— Я ж тебя не увольняю. Починю — опять за баранку сядешь. Сам же сказал, что моя недоработка. Я согласен.
Оаке-сан молча покинул гараж. В эту минуту до него впервые, быть может, за всю жизнь, дошла истинность выражения о том, что язык самурая — самураю злейший враг. Всегда следует думать прежде, чем что-то говорить. Но почему раньше за Мисимой не наблюдалось такого рвения и, тем более, следования словам и обещаниям?.. Ответа на этот вопрос Оаке-сан пока не нашел. Пока.
Вечером работа Мисимы была сделана, и он не без удовлетворения констатировал Оаке-сану то, что машина исправна и течь в бензонасосе устранена. Но не так этому был рад Оаке-сан как Мисима.
В таком интенсивном рабочем напряжении прошла вся смена. Но по окончании ее Мисима, как ни странно, совсем не устал — напротив, объем полезных и созидательных дел, вышедших сегодня из-под его рук настолько его воодушевил, что он решил превзойти самого себя и отработать две смены подряд. Позвонил Нигицу, который через пару часов должен был менять его.
— Темыч?
— А? — Нигицу был настолько удивлен звонку начальника, что едва не подавился саке, которую смачно распивал в ожидании ночной смены, не требовавшей большой самоотдачи — иначе говоря, можно было беззастенчиво проспать всю ночь, а весь следующий день снова предаваться возлияниям в компании ронинов своих.
— Сегодня в ночь не выходи.
— А чего?
— Я сам отдежурю.
— Че это?
— У Козлова комбайн барахлит, а он в ночном. Сам хочу посмотреть, подлатать если что.
— Ладно, — Нигицу было улыбнулся, подумав, что сегун сошел с ума, но уже через несколько секунд улыбке его было суждено сойти с лица.
— Только это… У тебя права где?
— Дома.
— Завтра с утра с правами.
— С какого это? Я ж механизатор!
— Петров увольняется, за баранку садить некого. Завтра поездишь за него, двойной оклад получишь…
— А на МТС кто останется за меня? Пушкин?
— О, хорошо подметил. Хорош ему в пастухах отираться, завтра оставлю его за тебя, а ты за руль. Будь.
Нигицу положил трубку, оставшись в состоянии крайнего неудовольствия.
— Мудак, — с силой сжал он стакан с саке да так, что тот треснул. Пришлось ронинам забирать огненную воду и продолжать веселье без него — верному их товарищу предстояла ночь глубокого и крепкого сна.
К обеду следующего дня пришел Мисима домой. Азэми удивилась позднему появлению трезвого мужа.
— Ты чего? Где был-то?
Лицо Мисимы было в мазуте — ночь выдалась беспокойная, чинил комбайн. Глаза выдавали усталость.
— «Енисей» вытаскивали. Зато шаровую сделал. Теперь не полетит.
— Есть будешь?
— Муж, едрит твою мать, двое суток на смене, а она спрашивает! Конечно буду!
Эдакая деловая злость хоть и приходилась на долю Азэми время от времени, но ее не пугала — она свидетельствовала о трудовом настрое супруга, который, быть может, когда-нибудь, принес бы в дом премию. И с мыслями о ней Азэми отправилась разогревать борщ.
Через сутки Мисима вновь появился в бригаде — бодрый, свежий, полный сил и светлых мыслей. Но к обеду три машины как на заказ встали — ходовки и коленчатые валы были вечной бедой машинно-тракторной станции. Не опечалился Мисима.
«Значит, Всевышний посылает мне преграду с тем только умыслом, чтобы я преодолел ее и доказал всем, что способен на подвиг. А тем самым и стимулировал к свершениям своих товарищей!»
С такими поразительно светлыми мыслями сам Мисима и двое его сослуживцев с проворностью рабочих муравьев кинулись ремонтировать машины. И так складно все у них да ловко получилось, что не прошло и пары часов, как все они вернулись в работу. Однако, почему-то не порадовались этому водители, уже купившие саке и приготовившиеся в праздных развлечениях провести остаток дня — так, как это обычно бывало раньше. А одного из них, уже успевшего пригубить зелья, пришлось даже снять с маршрута.
— Да ты че, Колян? В поле ментов нету…
— Да ниче. Ты опять бухой за руль, опять сломаешь, а мне опять чинить? Нет уж, хер. Или, иди домой по-хорошему или докладную председателю напишу.
— Пиши, никуда я не пойду! Это моя норма, мой хлеб, а ты его у меня отбираешь!
Несправедливость слышалась в словах Ицуми-сана. А несправедливость была самым противным воину качеством человека обычного, настоящий воин никогда не должен страдать ею и от нее.
— Да ты сам его у себя отбираешь!
— Как это?
— А так! Зачем нахерачился!
Ничего не ответил Ицуми. Ни сейчас, ни когда спустя полчаса докладную Мисимы изучал председатель.
— Снимаю с маршрута.
— Но Федор Степаныч…
— Все, я сказал. И еще раз напьешься — уволю к едрене фене. Шуруй.
Когда Ицуми ушел, председатель с одобрением посмотрел на Мисиму.
— Молодец, Николай, — сказал он, обращаясь к механизатору. — Не зря мы тебя старшим назначили. В конце месяца премию получишь. И побольше мне докладных, смотри за ними за чертями.