В узкую щель под плотно закрытой дверью спальни просочился запах и протиснулся перестук посуды, настолько непривычные для её квартиры, что они неясной тревогой пробрались в её сон, и Норин проснулась. В комнате было светло, в кровати — пусто. Джойс потянулась всем телом, разгоняя по уставшим мышцам тепло и легкую дрожь. В мыслях повис нетрезвый туман, в его сизых клочках запутались воспоминания о минувшей ночи. Норин пришлось несколько минут сосредоточено рассматривать потолок, чтобы собрать воедино разрозненные и оттого кажущиеся ненастоящими фрагменты: вечеринка в пабе, появившийся из ниоткуда Том Хиддлстон, его голос, её собственные слёзы, они вдвоем в этой самой постели. Джойс резко села и растерла ладонями разгоряченное ото сна лицо.
Три последних месяца она провела в безуспешных попытках свыкнуться с одной простой, но очень острой истиной: Том был ей только другом и при этом не настолько близким, как ей прежде казалось, — а последние несколько часов решительно перечеркивали этот паттерн. То, что Хиддлстон говорил ей на набережной, как целовал в такси и что нашептывал в кровати, шло вразрез с тем, какой этим летом была объективная реальность, но удивительно совпадало — и даже превосходило — с тем, о чем Джойс порой позволяла себе несмело мечтать. А ещё за время их тесной дружбы она выучила, что Том — патологический одиночка. За все три года их знакомства рядом с Хиддлстоном не возникало ни одной относительно постоянной, официально признанной девушки — включая проклятую Свифт, превратившую это лето в одно из худших в жизни Норин. И на одной стороне этого фона желание Тома построить с Джойс что-то большее, чем интрижка, и значительнее, чем дружба, было лестно особенным, волнующим, окрыляющим, с другой стороны — беспокоящим и тревожным. Она не знала, чего ждать от такого Хиддлстона, не представляла, каким он мог оказаться в длительных отношениях, а главное — сомневалась, что он и сам это представлял. Ей было немного боязно вставать с кровати и выходить из безопасной тишины своей спальни. В Мумбаи наутро после секса Том отчетливо пожалел об их близости, и теперь Норин боялась подобного исхода. Но понимала, что избежать этого, просто молча отсиживаясь в углу, не сможет, а потому выбралась из постели и, не стесняясь своей наготы, — вооружившись ей, как провокацией, как преграждающим отступление маневром — отправилась на кухню.
Она застала Тома нарезающим помидор и осторожно орудующим ножом так, чтобы тот не стучал по доске. На плите аппетитно потрескивали на сковородке колбаски, рядом с плитой стояла упаковка куриных яиц, шумел, закипая, чайник; Хиддлстон с подвернутыми к локтям рукавами и сосредоточено закушенной нижней губой не заметил появления Норин, и когда она заговорила, от неожиданности вздрогнул.
— Доброе утро, — сообщила о своем присутствии Джойс, и Том с улыбкой ей ответил:
— Очень доброе.
Его теплый взгляд прикоснулся к её обнаженным плечам, скользнул по груди, задержался на её ногах и снова поднялся к лицу. Он улыбался мягко и открыто, на щеках запали продолговатые мимические складки, а в уголках глаз рассыпался веер морщин.
— Ты лишил эту кухню девственности, — призналась Норин. — На ней ещё никто и никогда ничего не готовил.
Хиддлстон хохотнул и парировал:
— Надеюсь, ты не против, что именно я у твоей кухни первый.
— Нет. Ты лучшее, что с ней могло случиться, — весело ответила она, подошла к Тому, обняла его сзади и, уткнувшись лицом в ему в спину, добавила тихо: — Ты лучшее, что могло случиться со мной.
Она почувствовала, как его пальцы обвили её руку и подняли её, на тыльную сторону ладони опустилось несколько невесомых поцелуев, и это было красноречивее любых слов, интимнее всего, что пока между ними случалось. Вот так стоять, обнявшись за приготовлением общего завтрака, было бесценным. Норин прислушивалась к гулкому биению сердца Хиддлстона, прижималась к отзывающимся на движения рук мышцам широкой спины, вдыхала его древесно-мятный аромат. И её окутывало спокойствие. Она ещё не доверяла Тому всецело, — слишком свежей была причиненная им боль и слишком долго Норин приучала себя никому, особенно в их сфере, не доверять, слишком предательский урок ей преподнес Марко Манкузо и с самого детства слишком ненадежным и отстраненным был отец — но хотела раздвинуть границы своей веры. Пока они завтракали, она рассматривала Тома, пытаясь отыскать в нём что-то, чего не распознавала раньше — черты, эмоции, мимика, интонации — но к своей тихой радости обнаруживала перед собой того же Хиддлстона, которого знала. Он не надел маски напускного, излишнего обаяния, не искривлял своего привычного поведения, не порол какой-то нелепой романтической чуши — просто был собой, и Джойс это невероятно нравилось.
