Том вскинул брови и неуютно поежился. Ему хорошо были известны и его худшие недостатки, — излишний снобизм, порой совершенно хищная беспринципность — и то, что Норин была с ними знакома, но выносить это на обсуждение сейчас не хотел. Её слова действовали на него как морозный пробуждающий душ, диссонанс между ласкающей мягкостью её взгляда и безжалостной хлесткостью реплик тревожили, неспокойно царапали между ребер.
— К чему ты ведешь, Джойс? — спросил он, силой удерживая голос ровным.
— К тому, Хиддлстон, что я вижу тебя исключительно трезво. И тебя настоящего, целостного — со всем хорошим и со всем плохим — люблю.
Сердце на долю секунды замерло в груди, затем выпрыгнуло в горло и там бешено заколотилось, не давая вздохнуть или произнести хоть звук. Его первой реакцией оказался привычный, рефлекторный страх. Это слово — люблю — всегда прежде означало проблематичные осложнения, этого слова Том избегал, довольно давно не произнося его в контексте своих взаимоотношений с женщинами, и предпочитая не слышать его в свой адрес. Но признание Норин было облегчением. Она, предпочитающая длинные платья с обнаженной спиной на красных дорожках и потертые джинсы с кедами на прогулках, с теми же каштановыми волосами, носом с горбинкой и тонкой шеей, любила его. И это было прекрасно. Том улыбнулся, подхватился с места, нетерпеливо сталкивая с колен накрахмаленную салфетку, шагнул к Норин и сгреб её в объятия. Он не смог выдавить из себя ни слова, — трепещущее поперек горла сердце сдавило связки, лишая его голоса — но красноречиво крепко поцеловал. Он надеялся, что его губы смогут дать исчерпывающий ответ, очевидно проявить взаимность чувств. И к его радости, Норин всё поняла. Не прерывая поцелуя, она улыбнулась.
Холмы проступали черными неподвижными волнами на фоне вздернутого отражением огней Лос-Анджелеса неба, светились окна выстроившегося вдоль берега частокола элитных особняков и дорогих отелей, между ними и набегающими волнами оставалась узкая полоска мокрого песка, по которому Том и Норин, обнявшись, брели босиком. Всё было как прежде: они разговаривали, не умолкая, перепрыгивая с темы на тему, весело споря, заключая шуточные пари, невесомо толкаясь локтями и заливисто смеясь; на её плечах повис его пиджак, она несла свои модельные туфли, подхватив их за тонкие каблуки, он расслабленно подвернул рукава рубашки и прочесывал пальцами её порхающие на ветру волосы. Так они добрели до пирса и в массивной каменной насыпи рядом с ним сели на глыбе, испаряющей накопленное солнечное тепло. Днём здесь бы их окружили папарацци со своими беспардонно вездесущими камерами, ночью же пляж уединенно пустовал. Обычно Том предпочитал приватность, потому что не хотел предавать огласке ни одну из своих кратковременных — часто однодневных — интрижек в виду их незначительности. Сейчас он стремился уберечь их с Норин в тайне, потому что происходящее между ними было настолько сокровенным и трепетным, что наглое вмешательство посторонних могло нарушить этот уютный покой. Хиддлстону наименьше хотелось, чтобы Джойс каким-либо образом оказалась задетой волной грязи, колышущейся вокруг его собственного имени из-за его показушного романа с Тейлор Свифт. А ещё — стоило всё же вызвать самого себя на строгий суд и честно признать вину — Том не хотел давать повода для новых публичных обвинений его в подлости, корыстности и паразитизме на чужой славе. Но что более важно, он боялся, что у Норин могли бы возникнуть сомнения в его искренности, родиться подозрения, что он её использует.
— Давай пока не будем никому о нас говорить, — тихо предложил он, мягко сминая в своих руках её холодные пальцы. Джойс повернулась к нему, и её глаза, в темноте сгустившиеся до непроглядно карих, весело встретили его настороженный взгляд. Она едва заметно кивнула, и в спокойствие этого короткого наклона головы красноречиво считывалось всё то, что Хиддлстон всегда знал, но что во вскипевшем беспокойстве вдруг забыл: Норин никогда не выставляла личную жизнь напоказ, были то её родные, друзья или миллиардер-итальянец. Она избегала публично обсуждать их с Томом дружбу и, очевидно, намеревалась так же упорно прятать за кадром их роман.
Он улыбнулся и прижался поцелуем к её губам. Где-то вдалеке чередой хлопков, покатившихся раскатистым эхом вдоль берега, в небе вспыхнул салют.
***
Четверг, 9 февраля 2017 года
Лондон
Репетиция ещё продолжалась, когда Норин приехала в Королевскую академию драматического искусства. Дверь небольшого театрального зала, в котором перед назначенной на вторник премьерой прогоняли осовремененного «Гамлета», ведущая прямо из кафетерия, оказалась распахнутой, и оттуда доносились голоса, раз за разом повторяющие одни и те же реплики. Джойс не хотела мешать, но процесс оттачивания театральной постановки был слишком увлекательным, чтобы она смогла отвлеченно высидеть в кафетерии над чашкой чая. А потому она подкралась ко входу и неподвижно замерла на пороге.
