Норин растерянно улыбнулась и кивнула, не найдя внутри опустевшей головы подходящих слов, но чувствуя то же — она ни с кем не собиралась его делить. Том улыбнулся в ответ и, наклонившись, поцеловал. Он подхватил её за талию и притянул к себе. Норин казалось, её кожа таяла под его горячими мягкими ладонями, их прикосновения оставались на ней парующими следами. Она обвила плечи Тома руками, делая шаг назад, наталкиваясь на кровать и увлекая его за собой.
В этот раз всё было иначе — была долгая прелюдия. Хиддлстон полностью её раздел и губами исследовал каждый миллиметр её тела, доводя Норин до сладкой истомы. Она не прерывала и не торопила его, но когда Том накрыл поцелуем её рот, столкнула его с себя и, уложив на спину, оседлала. Видеть его под собой — разгоряченным, впивающимся в неё физически ощутимым жарким взглядом, закусывающим губу, напрягающим шею — было блаженством. Норин уперлась руками в его грудь и языком прочертила линию от запавшей между ключиц ямки, вдоль живота, обвела кругом пупок и добралась до трусов. Тонкая белая ткань едва удерживала внутри возбужденно налившийся кровью член. Норин пропустила пальцы под резинку и медленно потянула вниз, наблюдая за тем, как Хиддлстон откинул голову и в предвкушении затаил дыхание. Она не могла различить выражение его лица — только тени, отбрасываемые тусклым свечением фонарей внизу у самого канала, проникающим в спальню сквозь не зашторенное окно; но видела, как он блаженно опустил веки, когда она обхватила рукой его член. Кожа была нежной и обжигающе горячей, плоть под ней напряженно твердой. Джойс обхватила губами шелковистую набухшую головку и, следуя языком вдоль вздыбившейся вены, медленно заскользила вниз. Она прислушивалась к дыханию Тома, потяжелевшему, судорожному, срывающемуся на хриплый тихий стон, ощущала в своих волосах его пальцы, а на затылке — его ладонь, надавливающую всё сильнее.
Норин ублажала его, а получала удовольствие сама; Том беззащитно и уязвимо сдался, но имел над ней полную власть. Они сливались в неразделимое, почти неразличимое в темноте единое, источали жар, шептали что-то лишенное смысла, но сладкое, выдыхали имена друг друга, путались в белоснежной постели и тонули в подушках. А снаружи над Лондоном зычным громом раскатывалась гроза, её холодные сильные потоки стучались в стекла. Ливень будто укрывал их двоих, предлагал смыть их боль и обиды, отодвигал от них неизбежный рассвет, вздергивающий небо где-то над низко повисшими дождевыми тучами. Джойс подняла голову и заглянула в тонущее в полумраке лицо Хиддлстона. Она едва не потеряла рассудок от одного осознания — это был он, Том, мужчина, которого она подпустила к себе так близко, как ещё никого до него, от любви к которому сгорала так давно, от одного присутствия которого лишалась былого самообладания, и от отсутствия которого в своей жизни теряла к ней всякий интерес. Норин довольно улыбнулась, заглядывая в его вязкие и темные, как кипящая смола, глаза, подалась навстречу его рукам, мягко накрывшим её грудь, и медленно, чутко прислушиваясь к нарастающему ощущению приятного давления внутри, опустилась на его член. Том судорожно схватил ртом воздух и резко сел, оттолкнувшись от кровати и подхватывая бедра Норин. Он скользнул поцелуем вдоль её шеи и сипло, едва различимо в нестройной барабанной дроби дождя за окном, произнес:
— Ты моя, Джойс.
Его охрипший голос пробрался ей под кожу и будоражащим холодком побежал к затылку и вниз по позвоночнику. Норин крепко обняла Хиддлстона, обвила руками его голову — горячая и немного влажная кожа, волосы мягкие, щекочущие ладони — и ответила, находя эту правду в глубине себя и удивляясь, как долго и тихо она там хранилась:
— Я давно твоя, Том. Очень давно.
Он что-то невнятно прорычал, подхватил её подбородок и притянул к себе. Его поцелуй был густым и жадным, его пальцы до сладостной боли впились в кожу её бедер, он приподнял Норин и плавно толкнул, разгоняя внутри горячей влаги искры. Джойс коротко застонала ему в губы и требовательно подалась навстречу. Она испытывала сильный голод по сексу ещё с прошлого августа, но не подпускала к себе никого, кроме Тома в Индии, и с начала мая жаждала только его одного; а теперь отчаянно нуждалась в утолении своего аппетита. Она обнаружила в себе пылкость, с которой прежде не была знакома, подчинять которую ещё не умела, и на поводу которой теряла самообладание. Норин тянула Тома за волосы, впивалась губами ему в шею, подмахивала бедрами, всё ускоряя ритм, примешивая надрывность в их стоны, распаляя между их тесно прижатыми друг к другу телами пламя, приближая такой желанный освобождающий, очищающий взрыв.
***
