Американские и британские вечеринки сильно отличались, даже если вмещали практически идентичные списки гостей, как то случалось на БАФТА и Золотом Глобусе, своеобразных генеральных репетициях Оскара. Возможно, дело было именно в локациях: хмурый Лондон подавлял всякое желание шумно и бесстыдно весело праздновать до утра, опрокидывая вмещающее вечеринку заведение с ног на голову; Лос-Анджелес же в свою очередь был олицетворением кинематографа и стереотипно сопровождающих его пьяных кутежей, он не встречал слякотью и промозглыми сквозняками, был просторным и гостеприимным в отличие от тесного и аристократично вычурного Лондона. Возможно, для большинства БАФТА на контрасте с Золотым Глобусом и, в первую очередь, премией Академии не воспринималась столь серьезно и волнительно, чтобы по окончанию церемонии остро нуждаться в разрядке. Возможно, все берегли силы на грядущие мероприятия.
Так или иначе разница была колоссальной. В Лос-Анджелесе все приезжали одновременно, почти никто не терялся на пути между театром и клубом, не ели, но много пили, одновременно пьянели и не боялись это проявлять, вытанцовывая на столах в обнимку с теми, чьи имена впервые узнавали из бульварных газет на следующее утро. В лондонском отеле «Гросвенор Хаус» уже перевалило за второй час ночи, а все теснились у столов, перемещались вокруг них зигзагами, толпились у баров, наседали на ди-джея с противоречивыми заказами музыки, но в центр банкетного зала, освобожденный от мебели под танцпол, никто не выходил, будто пол там проводил смертоносный электрический заряд.
Внутри Норин уже болтались два бокала вина и три Маргариты, а так — она уже превысила свой лимит текилы на один вечер, и всё равно заказала четвертую порцию. В голове немного штормило, тело ощущалось отдаленным и воспринимающим команды мозга с перебоями. Она устала, а потому, не заботясь о великосветском этикете — кто вообще о нем помнит в третьем часу ночи? — облокотилась локтями в барную стойку, сняла туфли на невыносимо тонкой и остро впивающейся в пятку шпильке и похоронила их под подолом собственного платья.
— Да ладно? — выдохнул, удивленно вскидывая брови, Кеннет Брана*******. — В «Гамлете»?
— Не просто в «Гамлете». Самого Гамлета, — пояснила Норин и хрипло засмеялась. Она не совсем поняла, как оказалась ввязанной в разговор о Шекспире с режиссером театра и кино, наиболее известным, вероятно, именно за постановки и экранизации его бессмертных пьес, но теперь рассказывала о своём первом актерском опыте и сопровождавшем его потрясении. Кеннет и сам казался несколько потрясенным, но в значительной мере пьяным и заметно сонным. Он заговаривался и терял мысль, покачивался и порой кренился в сторону под таким опасным углом, что Норин приходилось его придерживать, а он кокетливо ей подмигивал в ответ на каждое прикосновение.
— Это… невероятно! Правда, я… сколько…
— Привет, — прозвучало рядом с ними и в заполняющем банкетный зал сумраке очертилась статная мужская фигура. — У вас тут всё в порядке?
Кеннет Брана резко обернулся на голос, покачнулся и едва не оступился. К нему протянулись две бледных руки с узкими ладонями и длинными тонкими пальцами, заботливо придержали и приобняли за плечи.
— Том! — немного истерично повысив голос, воскликнул Брана, оглянулся на Норин и, едва удерживая себя вертикально, но сохраняя галантные манеры, представил: — Это… Том Хиддлстон.
— Мы знакомы, Кен, не беспокойся, — мягко ответил тот. Его переливающийся синим пиджак исчез вместе с бабочкой, остались тесно прилегающий жилет и рубашка с поблескивающими запонками в рукавах.
— Это Норин… — монотонно продолжал Кеннет, затем вскинул голову и на короткое мгновенье контрастно оживился: — Да? Она — Том, представляешь? — сыграла Гамлета в четырнадцать лет! Ты можешь поверить?
— Неужели?
Единственным освещением бара были выставленные вдоль столешницы темного дерева разномастные старомодные торшеры. Их обтянутые плотной узорчатой тканью абажуры пропускали свет только сквозь отверстия и мелкие потертости. В рассеиваемом ими мягком теплом свечении лицо Тома оказалось расчерченным тенями. Они западали под его острыми скулами и сползали к тонким губам и подбородку, сужали и ещё больше удлиняли высокий лоб, затемняли его короткие и немного завивающиеся волосы, добавляли взгляду густой зеленоватой болотистости.
— Да, — подтвердила Норин, смущенно улыбнувшись и пытаясь отыскать на полу собственные туфли. Почему-то босой она чувствовала себя нерационально уязвимой перед Томом. — Нестандартный выбор для первой роли, согласись.
Хиддлстон вскинул брови. Высокий лоб исполосовали тонкие горизонтальные морщины.
— Соглашусь, — ответил он. — Черт, моей первой ролью была правая передняя нога слона в школьной постановке «Поездки в Индию»! Должно быть, родители очень тобой гордились.
