Мелкими перебежками от поцелуя к поцелую и между светофорами, машинами, вздымающими грязные фонтаны брызг, и пустынными поздними трамваями, они добрались до его дома, поднялись в квартиру, бросили в коридоре мокрый зонт и отсыревшую одежду. И оказались в спальне со свежим постельным бельем, спрятанными личными вещами, с комплектом чистых полотенец в ванной и запасной зубной щеткой на полке у раковины. Том предпочитал устраивать всё так, чтобы девушкам в его доме было комфортно, даже если они оказывались там всего на одну ночь и даже если та проходила не совсем так, как ему хотелось. Том предпочитал тщательно готовиться ко всему в жизни, и даже к непредвиденному. А ещё с годами начал замечать, что слишком ценит личное пространство, чтобы впускать в него посторонних. Его пространство — его дом — заключалось не в стенах, а в беспорядке, который он устраивал внутри. Он любил, чтобы брюки висели на спинке кресла, а не на вешалке — так на сгибе не появлялась ненужная горизонтальная складка; он любил выстраивать у кровати башню из книг, которые читал или только хотел прочитать; на прикроватной тумбе хранил бутылку воды, горсть блистеров с таблетками, очки и зарядное устройство для телефонов, упаковку салфеток для извечных однодневных простуд после больших перелетов и акклиматизации. Сам он занимал только половину кровати, а на второй часто укладывал лэптоп и халат, который натягивал поверх пижамы утром; пижаму он складывал под подушку, в углу спальни хранил шерстяные носки, потому что не признавал тапок, но у него часто мерзли ноги. Всё это было необходимым ему уютом, и в этот уют он никого не впускал, а потому, рассчитывая на то, что вечером вернется не один, всё прятал.
Том и Эффи занялись немного суматошным, нескладным сексом. Эффи смущенно хихикала, её больше заботило то, как она выглядела и звучала, чем то, что делала; Том несколько раз губами и пальцами задевал серьгу в её щеке, и Эффи коротко морщилась, а ему приходилось шептать извинения. Ему не нравилось то, что делали её руки, он постоянно их перехватывал и прижимал, но она настойчиво вырывалась. Том не мог различить, было ли в её вздохах и стонах хоть что-то искреннее, а потому перестал заботиться о её удовольствии и сосредоточился на своём.
Когда Эффи отправилась в душ, Том надел пижаму и вышел из спальни. Он поставил чайник и, усевшись на диване, развернул сценарий «Шантарама». Его мысли опустели, и строчки звучали в его голове отчетливо и ясно.
Подходит официант, ставит перед Линдсеем Фордом чашку кофе, они обмениваются несколькими словами на маратхи. Официант уходит.
ВИКРАМ:
Знаешь, все эти официанты, шоферы такси, почтовые работники и даже копы просто тают, когда ты говоришь с ними на маратхи. Черт побери, я родился здесь, а ты знаешь этот язык лучше меня. Я так и не научился говорить на нём как следует — мне это было ни к чему. Большинству из нас равным счётом наплевать на язык маратхи и на то, кто приезжает, на фиг, в Бомбей и откуда. Так о чем я говорил? А, да. Значит, у этого копа есть досье на тебя, он прячет его и, прежде чем предпринять какие-либо шаги, хочет разнюхать, что представляет собой этот австралийский фрукт, сбежавший из тюрьмы.
Викрам делает паузу, хитро улыбается, затем начинает хохотать.
ВИКРАМ:
Это бесподобно, блин! Тебе удалось смыться из строжайше охраняемой тюрьмы! Просто кайф! Я никогда не слышал ничего более классного, Лин! Меня прямо убивает, что я не могу ни с кем поделиться.
ЛИНДСЕЙ:
Помнишь, что Карла сказала как-то о секретах, когда мы сидели здесь?
ВИКРАМ:
Нет. Напомни.
ЛИНДСЕЙ:
Секрет только тогда бывает настоящим секретом, когда ты мучишься, храня его.
ВИКРАМ:
Сущая правда, блин!
В ванной перестала течь вода. Том прислушался. Он надеялся, что Эффи ляжет в постель и скоро уснет, а на утро они вместе позавтракают и поедут на работу, и с момента, когда переступят ворота киностудии, снова станут просто коллегами. Закипал чайник и за его возрастающим шумом Том уже не мог различить происходящего в спальне, а потому снова опустил глаза в сценарий.
ЛИНДСЕЙ:
И эти копы не сказали никому, где я?
ВИКРАМ:
Нет, им просто надо было выяснить, что ты за птица. Они расспрашивали о тебе на улицах и в трущобах. Ребята, с которыми ты работал, хорошо о тебе отзывались.
Чайник закипел и выключился, дверь спальни открылась, и в коридоре послышались босые шаги. Том попытался укрыться «Шантарамом», но это было напрасное ребячество, он понимал это. А потому, всё ещё делая вид, что сосредоточено читает, спросил:
— Хочешь чаю?
Эффи, чьё присутствие он ощущал буквально физически, пропустила его вопрос мимо внимания и задала встречный:
— Хиддлстон, сколько у тебя таких как я в Торонто? А в Лос-Анджелесе, Нью-Йорке, Лондоне?
Он захлопнул и отложил сценарий, поднял голову и раздраженно процедил:
— Эффи, послушай…
Она стояла в дверном проеме, полностью одетая, растирая влажные пепельные волосы полотенцем.
