Запала пауза. Они стояли друг напротив друга, взволнованные и улыбающиеся, и Норин вдруг поймала себя на том, что и в самом деле была рада Тому. Его присутствие в этом лаундже отвлекало от лихорадки её мыслей.
— Давай присядем, — предложил Том.
Они сели, и между ними оказался стол, открытый лэптоп и бумажный стакан.
— То как прошли пробы? — спросила Норин. — Как думаешь, получишь роль?
Порой ей трудно было находиться в чьём-то обществе, ей стоило больших усилий вести себя непринужденно и заводить праздную светскую беседу. В мире шоу-бизнеса все вокруг — актеры, агенты, сценаристы, журналисты, режиссеры, представители кинокомпаний, критики, работники съемочных площадок — были смертоносными хищниками, и об этом всегда приходилось помнить. Те, кто добился некоторых успехов, прошел уже не по одному трупу и волок за собой зловонный кровавый шлейф, но большинство из них весьма убедительно казались приятными и совестливыми людьми. Они говорили о мире во всем мире, проводили сборы денег на благотворительность, выпячивали глубинную моральность каждого своего проекта, расхваливали коллег и конкурентов, предлагали дружбу и даже дозированные порции собственных тайн, но при малейшем конфликте интересов вонзали нож под ребра. Это была постоянная борьба за выживание, где врагами были все вне зависимости от именитости, пола, возраста и амплуа — на кону были не только проекты и роли. Куда важнее, война велась за значительно более ограниченные ресурсы: влияние, репутацию, аудиторию. Конкуренция пылала внутри фильмов: кому сколько заплатят, кому дают большую свободу в интерпретации персонажа, с кем режиссёр ближе, к кому строже, кому какие пресс-туры назначат, кого снова пригласят на работу с этой же командой. Конкуренция пылала снаружи. Кто отхватит наиболее удачные даты для премьеры, кто дольше задержится в прокате, чьё продвижение окажется эффективнее, к кому будет благосклоннее пресса, кто втиснется в фестивали, а кого наградят — и чем. Конкуренция была неотъемлемой, уже естественной частью существования, как дыхание или сон. Заходя на ведущую в шоу-бизнес дорогу, в первую очередь, нужно было иметь готовность вступить в конкуренцию и бороться, раскалывая щиты и ломая копья, и только потом — талант.
Том Хиддлстон был подчеркнуто галантным и корректным, очень внимательным слушателем и весьма дотошным рассказчиком, он говорил много и образно, цепляясь одной мыслью за вторую, образованным и воспитанным, сдержанным, но открытым; слишком приятным собеседником и привлекательным мужчиной, чтобы ему доверять.
Норин Джойс предпочитала следовать кодексу правил приветливого и дружелюбного поведения, позволяя себе обнажить свой злобный оскал только непосредственно перед атакой. Где-то глубоко в душе она была хорошим человеком и предпочитала носить соответствующую маску. Она старалась находить общий язык, даже когда к ней весьма прозрачно проявляли враждебность; и уж тем более вела себя обходительно, почти заискивающе, если и в ответ получала то же. Но всё это давалось ей непросто. Она оказалась в этом большом кипящем котле относительно недавно, и добилась успеха куда быстрее, чем научилась его оберегать.
Том развел руками и ответил:
— Кто знает. Они не сказали «нет» сразу, и я благодарен уже за это.
Норин откинулась на спинку кресла и засмеялась:
— Это точно, не оказаться обруганным прямо на прослушивании — уже своеобразная победа.
— Да ладно. Вот так я и поверил, что кто-то когда-то тебя ругал.
— В меня едва стулом не запустили!
Самыми безопасными были вот такие разговоры о весьма неконкретном, необязательно правдивом прошлом. Актерские реалии, особенно обсуждение неудач были благодарной почвой для поддержания живой и ненатянутой беседы. В нём рождались шутки и басни, к которым всегда можно было вернуться при следующей встрече, и это избавляло Норин от неловкости и стеснения во всех последующих. Она пользовалась таким подходом каждый раз, когда именно ей удавалось задать тон общению. Так казалось, будто все с Джойс на короткой ноге, хорошо её знают и понимают, откуда она пришла, а раз так — куда способна дойти; но на самом деле почти никто ничего не знал. Иногда Норин казалось, что и она ни черта о себе не знает. Она теряла себя за ширмой ролей, которые исполняла в повседневной жизни: актрисы, возлюбленной, подруги, сестры, дочери — и не всегда могла отличить, где была искренность, а где поведенческий рефлекс. Даже наедине с собой Норин следовала какой-то из этих моделей, и когда ослабевал контроль и наружу проглядывало что-то естественное, она пугалась его беззащитности и торопилась вновь надежно и глубоко спрятать.
— И вот в зале зажигается огонёк, — говорил Том, едва сдерживая смех. — Я смотрю, а это кто-то из зрителей сидит и с фонариком читает книгу.
