К ним подошла сотрудница авиакомпании — в руке рация, на шее форменный шарф, лицо восторженное — и молча остановилась рядом. Том покосился на неё и коротко кивнул. Они проговорили около получаса, и всё это время Норин подстегивала Хиддлстона говорить о театре, и он позволял уволочь себя в эту тему, распалялся, становился всё экспрессивнее, руки изображали в воздухе иллюстрации к его словам, а глаза блестели.
— Тебе пора? — спросила Норин, испытывая искреннее сожаление.
— Да. Начинается посадка на мой рейс. Ты… может, мы встретимся как-то за чашкой кофе и поговорим, когда никто никуда не будет спешить?
Она открыла рот, чтобы инстинктивно отказаться, но не смогла найти ни правильных слов, ни разумных причин вообще отказываться. Компания Тома была ей приятной, он был вдохновляющим и он был англичанином — вдали от дома и с национальной разномастностью её ближайшего окружения это было весомым доводом. Кроме того, кофе ни к чему не обязывал и ничего не означал.
— Это… неплохая идея. Давай!
— Оставишь мне свой номер?
Комментарий к Глава 3.
*Маратхи — один из индоарийских языков, язык маратхов, является одним из 22 официальных языков Индии.
**Мармит — от англ. marmite, торговая марка пищевых спредов, популярный продукт для завтрака; едят его, намазывая тонким слоем на хлеб, тосты или крекеры. (https://secure.i.telegraph.co.uk/multimedia/archive/02321/marmite_2321022b.jpg)
https://goo.gl/maps/kkeRk7aomtQ2 — рассвет в национальном заповеднике Кофа в Аризоне, с которого я списала ранее утро калифорнийской пустыни. Оставляю, в первую очередь, себе для бесконечного любования этим совершенством, ну и вам, если любопытно.
========== Глава 4. ==========
Понедельник, 19 мая 2014 года
Лос-Анджелес
Они сидели прямо на песке на пляже рядом с пирсом Редондо и поглощали взятую навынос китайскую лапшу. Солнце за их спинами скатывалось с зенита, небо было ясным, а океан спокойным. Теплый ветер скользил по босым ногам и спутывал волосы. Прячась за темными очками и деревянными китайскими палочками, Норин рассматривала свою младшую сестру, и понимала, что для неё она — незнакомка, человек с той же фамилией и теми же родителями, но совершенно посторонний; о котором она знает только с редких и смутных воспоминаний, детских фото и Интернета.
Норин было восемь, когда родилась Венди, и одиннадцать, когда родители определили её в Уолдинхем, школу-пансион для девочек в четырех часах поездом от родного Саутгемптона. В год Норин проводила дома ровно три месяца: один в новогодние каникулы и два — летом. В восемнадцать, закончив школу, окончательно рассорившись с матерью, не желавшей ничего слышать о кинематографе, и не найдя достаточной поддержки у отца, она, не совсем понимая, что делает, вписалась волонтером в благотворительную организацию и на десять месяцев сбежала в Кению преподавать английский и математику. Оттуда она позвонила домой ровно три раза: на дни рождения родителей и в канун Рождества. В Англию Норин вернулась возмужавшей, с загоревшей и загрубевшей кожей и окаменевшей решительностью. Она не спрашивала ни разрешения, ни совета, просто подала документы на отделение теории кино факультета гуманитарных наук саутгемптонского университета. Студенткой она прожила в Саутгемптоне три года, в то время как Венди училась в частной школе для девочек в Шерборне и оказывалась дома, только когда Норин с друзьями уезжала отдыхать: кемпинг в Шотландии, автомобильное путешествие по Испании, пьяная неделя в пустующем доме чьей-то бабушки недалеко от Лондона.
А затем поздним летом 2008-го Норин погналась за своей мечтой в Лос-Анджелес, и с тех пор их встречи с Венди можно было сосчитать на пальцах одной руки. Не по собственному выбору они оказались друг другу чужими. Словно чтобы это подчеркнуть, они ещё и не были похожи. Венди была ниже и смуглее, с темными волосами и зелеными папиными глазами, фигуристее и женственней. Ей было двадцать, она училась на медсестру и мечтала о детях. И лишь в мельчайших чертах и мимике обнаруживалось хоть какое-то сходство.
