Они сидели во внутреннем дворике. Рыжая продолговатая брусчатка, круглые столы и белоснежные скатерти, деревья в огромных глиняных горшках, опутанные теплым свечением гирлянд, мерный стук посуды, приглушенные голоса и тихий интеллигентный смех. Официанты в бабочках и с каменными лицами беззвучно сновали в проходах, вынося большие тарелки с крохотными фигурными порциями дорогой еды. Норин была уставшей после съемок сцены с перестрелкой, тело болело от всех падений и перекатов, в голове пульсировала острая мигрень, пробуждая в желудке тошноту. Она почти не трогала еду и налегала на вино, и сделала то, что позволяла себе крайне редко — вспылила в ответ.
— Я ничего не стану менять. И тебя удерживать тоже не буду. Ты знал, на что подписываешься, и сделал этот выбор сам. И сейчас выбор тоже только за тобой, — прорычала Норин сквозь стиснутые зубы, подхватила с колен салфетку, швырнула прямо в тарелку, вскочила с места и зашагала прочь.
Марко догнал её, когда она уже выбежала из ресторана и в сумке пыталась отыскать телефон. Он обнял её, просил прощения, расцеловывал руки и губы, скупил у околачивающегося возле входа в «Спаго» торговца все цветы, а в машине заключил её в объятиях и нашептывал о том, что скучал и мечтал об этом вечере. Они отправились в его отельный номер, и конфликт казался исчерпанным, но внутри остался осадок, и Норин почувствовала его горечь на пляже Редондо.
— Недавно, — ответила она сестре, раскуривая сигарету. Огонёк зажигалки пугливо метался под дуновениями ветра, пригибался к пальцу Норин, почти обжигая кожу, и затухал. Точно так же внутри Норин возникало и таяло желание поговорить с сестрой честно, рассказать о своих эмоциях, о том, что она видится с Марко только для того, чтобы расстаться и в этой разлуке чувствовать себя неодинокой, ожидаемой и желанной. Всех этих переживаний становилось так много, а по-настоящему близких людей оставалось так мало, что Норин казалось, она скоро треснет и даст течь. Она отчаянно нуждалась в настоящем друге, и хотела, чтобы им была сестра, но пока не чувствовала в себе готовности ей открыться. А потому, сделав первую затяжку, она добавила: — Недавно. Он приезжал в начале месяца, и мы провели отличные выходные вдвоем.
***
Среда, 21 мая 2014 года
Торонто
На плече Тома возникла тяжесть чьих-то рук. Он обернулся и увидел Джессику, она оперлась о него, уронив ему на спину голову, и прислушалась к его разговору с двумя продюсерами.
Вокруг них в полном разгаре было веселье. Ресторан был заполнен людьми под завязку, спиртное лилось рекой, музыка гремела, её ударные отдавались вибрацией где-то внутри. Том чувствовал, как его диафрагма пульсировала в такт барабанам, а в желудке вокруг ужина плескалось шампанское. Накануне завершились съемки, и студия устроила грандиозное празднование. Здесь был весь «Багровый пик» за исключением, наверное, только нескольких десятков статистов. У бара толпились те, кто устал от вина и шампанского, поданных к столу, и стремился повышать градус; за столами сидели те, кто ещё не решался или уже устал танцевать, в проходах отплясывали те, кто уже побывал возле бара.
Том перекатывал кубик льда в стакане виски и вполуха, почти ничего не различая за грохотом музыки, слушал. Он кивал или вскидывал брови в такт словам, но мысленно был далеко от продюсеров напротив, прижавшейся к нему Джессики Честейн, Торонто и всей Канады. Он был далеко от 2014-го. Его мысли блуждали там, где на месте пьяных излишне откровенных разговоров представителей киностудии о проектах, ещё туманных, но уже стоящих в очереди потенциального воплощения, уже заинтересованных в нём, Томе Хиддлстоне, уже авансом отдающих предпочтения ему одному, были безработица, отчаяние и страх. Он был в этой профессии так давно и так долго безуспешным, что боязнь ненужности, несоответствия требованиям, недостаточной талантливости въелась в его нутро. И вывести эту боязнь успеху последних лет не было по силам.
Том слишком отчетливо помнил, словно и сейчас там был, как выходил с прослушиваний, получая отказ за отказом. В лучшем случае ему вежливо указывали на дверь, часто просто хамили, в худшем — даже не удосуживались сообщить решение, просто обещали перезвонить и никогда этого не делали, оставляя его вариться в терзаниях. Он перебивался театром и редкими ролями, на которые его заботливо втягивал Кеннет Брана. Бывало, ему не хватало денег на еду и аренду жилья. Случалось, что безработица растягивалась в месяцы, те складывались в полугодия и даже годы, и тогда Том испытывал доброту и гостеприимство своих неравнодушных друзей до того предела, за которым они отворачивались и до сих пор предпочитали его избегать, пусть он и смотрел теперь на них с постеров в метро и на автобусах, с афиш кино и театров.
