Их характеры были противоположностями. Венди, выросшая под большим давлением и более сильным контролем матери, переняла отцовскую покладистость и легкость; в то время как Норин, упрямо противостоявшая матери с детства, несогласная с навязываемым ей мнением и взбрыкивающая при попытке давления, отзеркалила мамину неуступчивость, целеустремленность и требовательность к себе и окружающим. У них не совпадали вкусы и интересы, они смотрели на одни и те же вещи под разными углами, они знали друг о друге очень мало, и потому общение получалось неловким. Но Норин отчаянно хотела это исправить. Семья всегда должна была оставаться семьёй, и даже в моменты максимальных обострений конфликта с матерью Норин находила в себе не только силы, но и искреннее желание всё равно возвращаться в родительский дом на праздники, воскресные обеды и просто так, словно между прочим. Она звонила, отправляла подарки, приглашала в гости и на премьеры. Норин не знала, что именно ей двигало: только безусловная любовь, страх одиночества или желание наконец получить признание и одобрение от самого важного и порой самого неблагосклонного человека во всём мире, — но всегда чем дальше по земному шару убегала от родных, тем отчаяннее в них нуждалась.
— Ладно. Ченнинг Татум?
— Не знакома.
— Райан Гослинг?
— Веселый и очень умный.
— А Райан Рейнольдс?
— Разбил мне сердце, когда женился. Я надеялась, Блейк Лайвли достанется мне.
Венди, давясь и заслоняя рот ладонью, засмеялась. Разговаривать с ней о мужчинах было странно. Обсуждать их — не далеких звезд экранов, недостижимых для Венди и лишь шапочно знакомых Норин, а встречавшихся в их жизнях по-настоящему, близко к сердцу и интимно — было чем-то в сути своей естественным и всё же нерационально диким.
Норин почему-то очень отчетливо запомнилась зима 1999-го. Был декабрь, папа ездил за ней в Уолдинхем, и они только приехали с железнодорожной станции, Норин сидела в их формально общей — но каждодневно принадлежащей только Венди — комнате и старательно запаковывала в оберточную бумагу подарки к Рождеству. Венди проснулась в своей кровати после дневного сна и, притаившись, наблюдала. Когда Норин оглянулась и заметила её, она пугливо спряталась под одеяло, укрывшись с головой. Каждый раз вспоминая о младшей сестре, Норин почему-то визуализировала её именно такой, пятилетней и спросонья напуганной. И вот теперь та вдруг говорила о сексе, водила машину и знала, какая на вкус самокрутка с травкой.
— Допустим, — отсмеявшись, проглотив лапшу и запив её пивом, продолжила свой допрос Венди. — А британцы? Кого ты встречала?
— Исключительно все — образованные, талантливые джентльмены. Крайне привлекательные.
— Отчего же ты встречаешься с итальянцем?
— О, Венди, ты сама-то себя слышишь? Он же итальянец!
Они коротко вразнобой посмеялись, отпили пива из спрятанных в бумажные пакеты бутылок и переглянулись. Улыбка вдруг потухла на лице Венди, и она произнесла так тихо, что ветер почти бесследно сдул её слова:
— Но Марко ведь так далеко. Когда вы в последний раз виделись?
Норин отвернулась и потянулась за пачкой сигарет. Их крайняя встреча с Марко Манкузо всплыла в её памяти скользким комком гниющих водорослей.
Джойс улетела из Лондона в феврале, и хоть успокаивала Марко тем, что сможет иногда вырываться обратно в Англию или в Монако, выполнить обещание не смогла. Марко ждал и звал, долгими ночными разговорами рассказывал о том, что соскучился, пропадал со связи неделями, злился и ревновал, а в начале мая вдруг объявился в Лос-Анджелесе. Бесцельно болтаясь по павильону, пока не была нужна в кадре, Норин проверяла свой телефон и обнаружила там сообщение: «Сегодня на весь вечер заказал нам столик в ресторане «Спаго». Когда за тобой заехать?»
На ужин были морепродукты, белое вино и тяжелые разговоры. Норин пыталась объяснить, почему свободные дни у неё вдруг оказывались занятыми. Изменения графика съемок случались из-за погодных условий, технических неисправностей или человеческого фактора; в процессе работы что-то переделывали, диалоги и сцены видоизменяли или добавляли новые, не прописанные в сценарии; на что-то требовалось слишком много дублей, что-то оказывалось невыполнимым и концепцию приходилось перекраивать просто по ходу, что-то плохо выглядело в запланированном ракурсе или освещении и все камеры, лампы, микрофоны и декорации приходилось перемещать и перенастраивать. Какие-то уже полностью отснятые куски после внимательно просмотра приходилось снимать заново. Ничто из этого не зависело от Норин и не было чем-то из ряда вон выходящим, но Марко Манкузо понимать это отказывался. Он задавал ей тот же вопрос, что и Венди:
— Черт побери, когда мы с тобой в последний раз были вместе?! Ты вообще меня видеть хочешь?
