Все выше перечисленные — и не указанные, но позже оговоренные — проявления близости должны быть задействованы только в рамках оговоренных 5 личных встреч, задокументированных (сфотографированных) и освещенных в международной прессе, и не должны рассматриваться как проявление мисс Тейлор Свифт разрешения на близость, выходящую за оговоренные рамки».
Том шумно выдохнул и потёр шею. Подобной детализации позволенных и непозволительных действий или основательности соглашения о соблюдении тайны он не встречал ни в одном из предыдущих своих договоров на роли. Но, как бы то ни было, это была такая же роль, как и остальные. Вот только играть её предстояло не на сцене или перед камерой, а просто на улице и в ресторанах — посещение которых тоже было включено в перечень обязанностей «мистера Томаса Уильяма Хиддлстона, далее — Исполнителя».
Семь миллионов долларов и собственное имя на обложке каждого печатного и интернет-издания, в эфирах радио-и телепередач, освещающих новости мира культуры, когда Том так нуждался в гарантии заработка и внимании аудитории, были исключительно весомыми аргументами.
Он рассеянно почесал щеку, болезненно сдирая с кожи тщательно наклеенный шрам, поморщился и поднял взгляд на публициста.
— Люк, ты сказал, на принятие решения есть сутки?
— Именно.
Том сложил листы контракта в одну стопку и сунул обратно в конверт. Он опустил его на кровать и, прихлопнув сверху ладонью, сказал:
— Я сейчас поеду домой, поем, помоюсь и посплю. Обдумаю всё завтра утром, на свежую голову.
— Ясно, — кивнул Люк, и в его направленном поверх очков взгляде блеснуло понимание, которое зарождалось и в голове самого Хиддлстона — это был толчок, сейчас крайне необходимый его карьере. А потому они оба понимали, какое решение будет принято назавтра, но сохраняли беспристрастные лица, начиная выполнять оговоренные в контракте роли ещё до его подписания.
***
Среда, 15 июня 2016 года
Лондон
Норин заметила его имя на полке с печатной прессой сразу рядом с кассой и сначала подумала, что визуализировала то, чего не было на самом деле. Несколько дней назад они вернулись из Индии, благополучно закончив съемки «Шантарама», и всё время, проведенное в своей пустой квартире — кажущейся слишком тесной, тихой и безлюдной после виллы на побережье, — она страдала тем, что ей повсюду слышался голос Тома и виделся его силуэт. Она находила его запах на своей одежде, которую неторопливо растаскивала из выстроившейся в коридоре череды чемоданов, а этим утром отыскала его широкую спину в синей стеганной куртке на полке небольшого продуктового, в котором всегда пополняла свои запасы не требующей приготовления пищи.
«Тейлор Свифт и Том Хиддлстон — новая голливудская пара», — значилось размашистым курсивом поперек первой страницы таблоида «Сан». Ниже помещалась фотография самих Тома и Тейлор, уютно утонувших в объятиях друг друга на каменистом берегу и слившихся в долгом поцелуе. «Свифт бросила Кевина ради «ночного администратора» Хиддлстона», — сообщалось ниже.
Норин тряхнула головой, чтобы прогнать эту привидевшуюся чепуху. Подобное не могло быть правдой, просто потому что на возникновение этой правды не оставалось времени. Когда Том успел стать парой с этой американкой, если ещё в воскресенье он в Лондоне пил кофе вместе с Джойс? Когда он успел оказаться в её объятиях, если вылетел в штаты позавчера? Она зажмурилась, но когда открыла глаза, обложка «Сан» не изменилась — та же широкая спина в синей стеганной куртке, те же привычно коротко отстриженные волосы, та же гладко выбритая линия челюсти, тот же поцелуй. Взгляд выцепил «Дэйли Миррор», и там тоже значились Том Хиддлстон и Тейлор Свифт. Казалось, они переползали с газеты на газету: «Дэйли Экспресс», «Дэйли Мейл», «Ин Тач»; заполняли собой всё помещение магазина, отравляли воздух.
— Я чего-то не понимаю, — на южноамериканский манер коверкая слова сообщил Джошуа О`Риордан.
Он и Венди пришли к Норин на заранее назначенный обед, который сами они — Джошуа и Венди — собирались приготовить, но обоих по пути к ней догнала новость об изменении личного статуса Хиддлстона, и теперь все втроем сидели на балконе, забыв о еде и не плавясь под высоко зависшим жарким солнцем.
Норин сделала глубокую затяжку — в чашке из-под кофе, которую она случайно обернула на пепельницу, уронив в неё сигарету, болталось уже полдесятка окурков — и протянула бессвязное:
— Угу?
— Я не понимаю, Хиддлстон ухлестывал за тобой сколько… три года?
— Два. Не ухлестывал, мы дружили, — возразила Норин. Агент недовольно хмыкнул.
— «Дружили» в прошедшем времени, это раз. Почему же тогда тебе сейчас так погано? Это два, — загибая пальцы, возмущенно парировал Джош.
Её мутило от всех выкуренных на голодный желудок сигарет. Она даже уходила в уборную, надеясь, — отчаянно нуждаясь — что её вырвет, и ей полегчает. Но тошнота, похоже, скрывалась не в желудке, а в голове, и оттуда её вытряхнуть над унитазом не получалось.
— Я просто не в его вкусе, — тихо заключила Норин.
— А кто в его вкусе?
