В то утро Джойс собиралась признаться в глубине и длительности своих чувств, несмело надеясь на взаимность, а в конечном итоге сказала совершенно противоположное, найдя понимание и согласие в том, что они лишь друзья и даже сексу это изменить не по силам. Эти слова родились в её голове, стоило ей поймать на себе тяжелый взгляд Тома, и ей потребовалось какое-то время, чтобы заставить себя произнести это вслух — и убедительно. Она поступила так, потому что отчаянно не хотела потерять Хиддлстона. То, что она имела неосторожность в него влюбиться, не отменяло того, что он был ей хорошим другом, он был из тех исключительно редких людей, в которых Норин была совершенно уверенной, кто был рядом с ней не смотря ни на что, на чью помощь она научилась рассчитывать и, обращаясь за ней, всегда получала сполна. Норин ценила это и не хотела терять. А ещё как-то нелепо надеялась, что Том её всё же любит. Хотя бы за отсутствие каких-либо претенциозных поползновений на его свободу. Из благодарности.
Жалкое зрелище, считала Норин, но всю неделю прилежно играла роль друга и собиралась исполнять её впредь. В конечном итоге, думала она, Том ничего ей не был должен, она сама это начала, сама к нему полезла, сама придумала себе несуществующую между ними связь, переврала реальность на удобный ей манер, и теперь сама должна была это исправлять.
Она отложила сценарий, поднялась с кресла и, широко переступив через ноги Хиддлстона, пошла в нос самолёта. Закрывшись в туалете, она сполоснула руки холодной водой и протерла шею, пытаясь проснуться и отвлечься. Ей оставалось всего пять часов до Франкфурта и нужно было успеть не только полностью прочитать сценарий, но и внести предложения правок, а это требовало долгого и тщательного обдумывания. Уже в обед в Ницце была назначена встреча с режиссёром, а являться на неё неподготовленной, не понимающей сути предстоящего обсуждения Норин не хотела. Она вышла из уборной и в поисках стюардессы заглянула в галерею. Там обнаружилось сразу трое, они сидели на соседних откидных креслах у двери и, вооружившись пластиковыми вилками, из одного бумажного контейнера поддевали лапшу.
— Привет, — заговорила Норин. — Приятного аппетита. Прошу прощения, что отвлекаю, но могу я попросить чашечку черного кофе?
Бортпроводницы уставились на неё и расплылись в улыбках. Одна из них узнала Норин и Тома ещё при посадке и, вероятно, рассказала другим, потому что во время демонстрации правил безопасности, подготовки к взлёту и сервировке напитков стюардессы уже целенаправленно отыскивали их взглядами, пересматривались друг с другом и смущенно хихикали.
— Да, мэм, конечно, — отозвалась крайняя стюардесса и встала. — Я сейчас Вам принесу. Желаете что-то к кофе?
— Шоколадный батончик, пожалуйста, — ответила Норин, отступая к проходу обратно в салон. — Если имеется.
— Да, конечно. Мэм?
— Слушаю.
— Извините, но можно с Вами сфотографироваться? Мы… — девушка оглянулась на коллег и те в унисон закивали. — Очень Вас любим. И поздравляем с «Оскаром».
Джойс поблагодарила и согласилась, трое бортпроводниц тесно обступили её, и они все улыбнулись в крохотную точку фронтальной камеры телефона одной из них. Норин чувствовала на своих спине и плечах их руки, их тепло и даже слышала пряный запах лапши, которую они ели. Это было неловкое ощущение. Она каждый раз терялась, когда к ней проявляли подобное внимание, но выработала привычку не проявлять этого наружу. Впервые её узнали посторонние ещё в 2009-м, но за прошедшие с тех пор годы и с увеличением масштаба заработанной ею популярности Норин так и не научилась искренне воспринимать подобное неотъемлемой частью работы. Она понимала, что без аудитории зрителей актёр не мог считаться актёром, и что все эти люди, находящие смелость — а иногда наглость и бестактность — к ней подойти и были настоящим мерилом её успеха, их интерес к Джойс и к её работам приносил ей деньги. Объективно это всё было ей известно, но субъективно она терялась едва ли не больше, чем сами поклонники. Поэтому Норин с облегчением выдохнула, когда снимки были сделаны, и она могла уйти, но вдогонку ей раздалось:
— А вместе с Вами летит Том Хиддлстон, правда?
Она остановилась и оглянулась через плечо.
— Да, это он, — ответила она.
— Я же говорила!
— Просто он на себя не похож с такими волосами и бородой.
Норин оставила их восторженно обсуждать это, а ещё, вероятно, слухи — которые обрывисто возникали, затихали и снова всплывали на поверхность — об их романе, и пошла обратно к своему месту. Том всё так же спал, согнув ноги в коленях, просунув под подушку руку и почти столкнув с себя плед. Джойс поправила покрывало и как раз пробиралась над Хиддлстоном, когда самолёт тряхнуло, и с тихим звуковым сигналом включились указатели застегнуть ремни. Норин пошатнулась и хохотнула нелепости своей позы: она зависла над Томом, наполовину его переступив, широко расставив ноги и ухватившись за край багажной полки.
— Уважаемые пассажиры, мы проходим через зону турбулентности. Капитан включил индикатор…
