Она не отвечала на сообщения, звонки либо оставались без ответа, либо прерывались механическим «абонент находится вне зоны действия сети»; к Норин невозможно было достучаться через других — её сестру, агента, публициста. Глухо. Вначале Хиддлстон предпочел поверить Венди насчет того, что Норин уехала к родителям. Ему очень хотелось надеяться, что Джойс и в самом деле отрезала себя от внешнего мира только ради отдыха, как делала это не раз за время их дружбы — улетала в Мексику или куда-то в Африку и на несколько дней растворялась там бесследно, — и что её пока не достигли голливудские новости. Но шли сутки, другие, третьи, и становилось очевидным — Норин отрезала себя только от Тома. А этим утром она позвонила сама. Он знал её слишком долго и слишком хорошо, чтобы не услышать, насколько поддельной была её бодрость, чтобы не заметить, что она не шутила, не назвала его Асгардийским герцогом, исчерпывающе ответила на все его вопросы, но не задала ни одного встречного — не спросила даже, как дела — и, конечно, не упомянула Тейлор Свифт. Норин закончила разговор очень странно:
— Береги себя.
И это прозвучало последним прощанием. Будто ещё полторы недели назад она поставила на Томе окончательную точку, но всё это время боролась с собственной вежливостью и, проиграв, заставила себя позвонить. Между ними что-то поломалось, в самой Норин что-то поломалось. Он слышал это в её голосе, это сквозило в её словах, и от этого между ребрами возникала жгучая боль. Том вглядывался в миниатюрный кораблик на подоконнике на фоне ясного летнего неба и уговаривал себя, что напрасно сгущает краски. Они с Джойс друзья и друзьями останутся, что им может помешать? Но сердце почему-то жалостно сворачивалось в тугой клубок спазма. Его подмывало схватить мобильный и перезвонить Норин, сказать ей, чтобы не верила этим глупостям из новостей — разве она сама не понимает, какая это очевидная чушь? Разве она не знает, что он влюблен только в неё одну?
Влюблен?
Том осторожно распробовал это всплывшее в его сознании слово на вкус. Он очень давно не применял его по отношению к себе самому — только к своим персонажам и к их историям; в его собственной жизни любовь, казалось, была давно оторвавшимся от реальности воспоминанием или мерещилась вдалеке недостижимым концептом. Он оперировал понятием любви, жонглировал ярко описанными в литературе или показанными в кинематографе её проявлениями, изображал её, но не осознавал, что и сам любил. Чтобы обнаружить это, ему потребовалось связать себя по рукам и ногам строгим соглашением. Том полулежал в кресле у окна своего отельного номера, придавленный осознанием: он был влюблен в Норин Джойс, и в этом была особая горечь.
Он годами убегал от любви, потому что обжигался на ней прежде и считал, что пока не мог себе её позволить. Он встретил Джойс, которая понимала и его профессию, и его душу, и его дьяволов, которая не обвиняла его в постоянной занятости, а наоборот — в своей не меньшей занятости выкраивала им двоим время; которая была с ним рядом и в его боли, и в его радости, которая так жарко целовала и принимала его в своё тело в ту ночь у Индийского океана; которая, в конце концов, совершенно очевидно отвечала ему той же влюбленностью. И он смел называть это дружбой, не находя в себе смелости увидеть и признать, что в этой дружбе было всё, чего он когда-либо хотел от любви, что в этой дружбе почти не было самой дружбы.
А теперь, похоже, от этой дружбы уже ничего не осталось.
В дверь настойчиво постучались и сообщили:
— Том, выезжаем!
Он поднялся с кресла, подхватил с его спинки куртку и, надев солнцезащитные очки, вышел. Машины уже ждали у запасного выхода. В той, дверь которой для Тома открыл один из телохранителей, уже сидела уткнувшаяся в собственный телефон Тейлор Свифт.
— Доброе утро, — сказал Том, и она лишь невнятно кивнула ему в ответ. Дверца захлопнулась, и автомобильный караван покатился по узкому переулку.
Хиддлстон рассматривал Олдборо сквозь затемненное стекло и почти не находил отличий между тем, каким городок был сейчас и каким он помнил его тридцать лет назад. Зато отличий между тем, кем он, пятилетний, хотел стать, когда вырастет, и тем, кем сейчас являлся, было хоть отбавляй. Словно это были два разных Тома Хиддлстона. В детстве его счастье измерялось вещами часто неосязаемыми, но куда более важными, чем деньги: улыбками, солнечными днями на пляже, мамиными руками, взъерошивающими его волосы, летом выгорающими до золотых кудрей, запахами свежеиспеченных пирогов. А сейчас значение стало иметь только материальное, пусть и обернутое в разноцветную вуаль искусства. Прежде настоящей ценностью были люди: его родители, его сестры, двоюродные братья, детишки с пляжа, которые превращались в лучших друзей в считанные минуты игры. Сейчас он расталкивал людей, только если они не могли оказаться ему полезными; сейчас он загнал себя в лабиринт из непреодолимых стен и уже не помнил, в какой стороне был вход, и не мог отыскать выхода.
