Что Норин любила в Большом Яблоке и что выгодно отличало его от других американских городов — Лос-Анджелеса, в первую очередь — так это свобода передвижения. Здесь не требовалась машина, всюду можно было добраться на метро или и вовсе пешком. На каждом углу тут были автоматизированные станции проката велосипедов, и именно они были основным транспортом Норин. Она ездила на них повсюду: на обед, в тренажерный зал, в магазин, на встречу. Катиться на двухколесном вдоль тротуаров, ощущать потоки горячего воздуха, заворачивающегося вокруг неё и разгонять свой собственный ветер — Джойс так наслаждалась этим, что стала всерьез подумывать над перспективой переезда в Нью-Йорк. Она любила Лондон и любила свою квартирку у вбегающего в Темзу канала, она любила возвращаться туда, но объективно проводила в Англии так мало времени, а в Штатах — так много, что жильем было бы разумнее обзавестись по эту сторону океана.
Подальше от Тома Хиддлстона.
Норин потребовалось несколько одиноких вечеров самоуничтожения: грустные фильмы, запиваемые вином и заедаемые тайской едой навынос, их общие фотографии в её телефоне до острого желания разбить его о стену, горькие рыдания в подушку, жалкие, мелочные поползновения отомстить — всё что угодно, прежде чем она попыталась взять себя в руки. Так или иначе, ничто из этого не помогало, а напротив — загоняло в болото гуще и зловоннее. Несколько раз, подгоняемая обидой и алкогольным опьянением — в какой-то момент она испугалась того, насколько непозволительно много стала пить — Норин порывалась позвонить Марко Манкузо, назначить ему встречу и потребовать у Бетти организовать толпу папарацци на крыльце его дома. Вот только Тома она бы этим не задела и легче ей бы точно не стало.
Ей нужно было отвлечься, но времени на полноценный расслабленный отдых где-то на берегу океана уже не оставалось, и оставаться один на один с собой она не хотела — слишком много неподъемной чуши пробиралось в голову, когда она оставалась без дела. А потому, опережая график пресс-тура «Бравады», Норин прилетела в Нью-Йорк за неделю до старта кампании по продвижению и занимала себя всем, что подворачивалось ей под руку: фотосъемки, интервью для журналов, встречи, групповой фитнес в тренажерном зале через дорогу от её отеля, прогулки по Центральному парку, шоппинг, выставки, дегустации французских сыров — лишь бы максимально сократить время наедине со своей болью.
Решение перестать прятаться от Хиддлстона далось ей нелегко и противоречиво. С одной стороны, сорок два непринятых звонка и шестьдесят восемь непрочитанных сообщений доставляли какое-то болезненное удовольствие проглядывающимся в них отчаянием Тома, что-то жестокое, кровожадное в ней требовало оставить его номер в черном списке и продлить переадресацию, повышая градус этого наказания молчанием. С другой стороны, её несмело начинала грызть совесть — в конце концов, они оба были взрослыми людьми, и так резко оттолкнуть Хиддлстона, потому что она возомнила себя кем-то более важным для него, чем на самом деле являлась, было несерьезно. В-третьих, — и это было едва ли не самой важной причиной — Норин соскучилась по Тому, по его голосу, по той вибрации, которая будоражащими волнами вытекала из трубки прямо в её сознание. В-четвертых, отвлеченно понимая напрасность, она всё же лелеяла малодушную надежду на то, что вся эта история со Свифт какое-то большое недоразумение, и что Том сможет всё объяснить, что он утолит её боль, что волшебным взмахом руки заново соберет её сердце.
Потому она позвонила сама, но чуда не произошло. Хиддлстон звучал отстраненно и глухо, он не сказал о Тейлор и слова, будто Норин не имела ни малейшего права знать, будто она была ему никем и её это не касалось. Том, которого она раньше знала, не мог так себя повести по отношению к другу, и она либо жутко в нём ошибалась, либо и в самом деле была ему никем. Так или иначе, она пожалела о звонке, ведь тот ускорил вращающуюся в ней смертоносную воронку черной слизи. Она поторопилась закончить разговор, и, когда на экране её мобильного снова возникло имя Тома, решительно сбросила вызов. Но прошла уже почти неделя, горячая радиоактивная пыль немного осела, и Норин снова начала по нему скучать. А он заметно ослабил напор — никаких сообщений и только две безуспешные попытки дозвониться за пять дней.
