Она подкатилась к пешеходному переходу и, пока светофор показывал красный, остановила велосипед у края тротуара. Джойс приехала в Нью-Йорк за шумом города, за его высотностью, за спешкой, за отсутствием воспоминаний. Тут, в отличие от Лондона, ей не подворачивались пабы и рестораны, парки, кофейни и галереи, в которые она забредала с Хиддлстоном, а так — если не заглядывать в газетные лотки и интернет — не возникало лишних напоминаний. Норин существовала между острыми пиками обиды и подавленности, она беспомощно болталась в этой эмоциональной буре и ещё не понимала, к чему стремилась: выветрить Хиддлстона из себя, оградиться от него, сжечь все мосты, или попытаться быть ему другом, трансформировав любовь во что-то чуть более слабое и менее болезненное. Оказалось, за почти тридцать лет жизни её сердце не только не оказывалось разбитым, но и не любило ни одного мужчину настолько сильно; в таком состоянии Норин было непривычно — каждый день она знакомилась с собой заново. И находила в этом что-то болезненно удовлетворительное.
Светофор мигнул зеленым, и Джойс, оттолкнувшись ногой от бордюра, поехала вперед, лавируя в густом человеческом потоке. Сегодня ей предстояла встреча с автором популярного в англоязычных странах блога о моде и стиле жизни, интервью было назначено в кафе в самом сердце Гринвич-Виллидж, где их ждали завтрак, долгая беседа и неформальная фотосъемка. Автор блога с мелодичным именем Сесилия попросила Норин приехать на интервью так, как она бы вышла на ланч с лучшей подругой, а потому Джойс крутила педали в широких джинсовых шортах и белой шелковой рубашке, которую — она не была окончательно уверена, но ей так казалось — своровала когда-то у Марко Манкузо и которая на ней сидела значительно лучше. Норин не стала стеснять себя бюстгальтером и не заморачивалась насчет волос, позволяя им в жарких сквозняках самостоятельно сохнуть после душа и спутываться. В корзине велосипеда обмякла затертая тканевая торба, на дне которой сейчас болтались только телефон, бумажник и пачка сигарет, но в которую позже Норин собиралась уместить фрукты и овощи с фермерского рынка в нескольких кварталах от отеля. Ей нравилось то, как гармонично Нью-Йорк принимал её повседневную расслабленность, как никого не заботил её внешний вид или поведение, насколько разномастными были прохожие, насколько здесь было тесно и жарко, но свободно.
Это был город для бегства, для нового начала.
От небольшого уютного отеля «Грегори», в котором Норин остановилась, до кафе «Фейрфакс», где её ждала Сесилия, было ровно три десятка кварталов и пятнадцать минут езды. Когда Джойс пристегнула велосипед у входа, её лицо горело, на шее под волосами собралась влага, а в ногах пульсировали напряженные мышцы. В заведении, хоть и не работал кондиционер, а окна и двери были распахнуты, и сквозь них снаружи перетекали звуки и запахи, оказалось достаточно прохладно. Тут было много пышных растений в больших глиняных горшках, разномастные кожаные диваны, велюровые кресла и плетеные ковры на дощатом полу и белых стенах. Официант радостно улыбнулся Норин и провел её вглубь зала, где у ярко-желтой этажерки сидела Сесилия с ожидающей дела камерой и открытым лэптопом. Автором популярного блога оказалась хрупкая девушка с собранными в высокий узел русыми волосами и геометрической абстракцией на футболке.
Они поздоровались и обменялись вежливостями, заказали себе по чашке кофе, стакану холодной воды и завтраку, Норин уселась на диване, подсунув под себя ноги, а Сесилия сняла затвор с объектива камеры и перешла к делу:
— Семья поддерживала твой выбор творческой профессии?
Джойс скосила взгляд на движущихся мимо окон прохожих.
— Нет, — ответила она негромко, и фотоаппарат коротко щелкнул, делая снимок. — Нет. Я… — она просунула пальцы в спутавшиеся волосы, пытаясь прочесать их и понять, что собирается ответить, а затем заговорила отчетливее и решительнее: — С одной стороны, я считаю, что об этом говорить не следует, потому что это моя личная жизнь. А что ещё важнее — это личная жизнь моей семьи, которая сугубо против всякой публичности. Но с другой стороны, — и я не хочу сейчас прозвучать заносчиво или высокомерно — я достигла определенной… популярности; есть люди, которые подходят и говорят мне или пишут, что вдохновляются мной на своем жизненном пути, и в таких обстоятельствах я чувствую, что просто обязана в каких-то разумных пределах быть откровенной о многих вещах. Я обязана сказать правду: моя семья меня не поддерживала; родители по сей день не одобряют актёрство. И это нормально, это происходит в жизнях многих людей — их близкие не понимают и не принимают какой-то их выбор и имеют полное право на то, чтобы придерживаться своего совершенно отличительного мнения. В то же время право каждого из нас состоит в том, чтобы не следовать мнениям родных, а руководствоваться только собственными желаниями. Но это не делает наши семьи нашими врагами, они всё же остаются нашими близкими — просто с другой точкой зрения.
