– Писать мне не надо. Нельзя. Нам не разрешают давать домашний адрес иностранцам, тем более американцам. Вот за этим действительно следят в КГБ. Но пиши мне на адрес моей испанской мамы в Мадрид.
Он писал, поначалу много. Эти письма Кети мне не пересылала, но в своих письмах говорила, что приходят для меня «нежные строки» от того, кто искал родившегося в хлеву.
«Глухая пора листопада» семидесятых и начала восьмидесятых годов подходила к концу. Мы пережили фестиваль награждений Брежнева и приветствий в Георгиевском зале, а потом и череду похорон престарелых генсеков по «абонементу», как шутили москвичи, когда Шопен по радио и телевидению извещал население об очередной утрате.
И вдруг повеяло чем-то новым в самих номенклатурных верхах. Сначала шепотком, а потом все громче заговорили о Горбачеве. Наконец-то появился молодой, кажется, умный и честный человек, готовый реально менять жизнь внутри страны и предложить совершенно иную внешнеполитическую повестку в духе «нового мышления» и диалога. Наш неуклюжий тяжелый советский корабль поворачивался к миру, к свободе. По крайней мере, такими были наши надежды.
Начиналась своего рода «революция сверху» – перестройка. И начала ее не молодежь, а шестидесятники вместе с «бывшими комбатами». Одним из таких «комбатов» был А. С. Черняев, который с Горбачевым пережил «звездные часы» своего реального бытия в большой политике.
Не знаю точно кто, наверное, Саша Бовин, любивший всем давать прозвища, назвал его Графом. Так называли его и все мы, птенцы Румянцевского гнезда, разлетевшиеся из Праги, из международного журнала «Проблемы мира и социализма», по разным весям, вернее, по разным учреждениям, научным институтам, газетам и журналам.
Черняев заметно выделялся среди нас. Были в нем какой-то аристократизм духа, чувство собственного достоинства и доброжелательности к людям. Никогда не выказывал он перед окружающими своей эрудиции, явного интеллектуального превосходства и общался с друзьями и коллегами с какой-то присущей ему толерантностью, как теперь бы сказали, тогда этого слова в ходу еще не было. Умел выслушать другого, не согласиться, если считал это нужным и важным, но никогда не «переходил на личности». Что и говорить, было в нем нечто от аристократа, а может, просто хорошее воспитание в традициях русской культуры.
Во всяком случае, его
Юрий Карякин и Анатолий Черняев на Первом съезде народных депутатов. Июль 1989
Так или иначе, звали мы его Графом. Но я еще называла его и «нашим сватом», потому что он, вовсе не предполагая этого, как-то мимоходом, предопределил мою судьбу, «сосватав» нас с Карякиным[58], и прошел через всю нашу с Юрой жизнь. Порой был совсем рядом, порой отдалялся, но в самые трудные дни, когда решался – не преувеличиваю – вопрос жизни и смерти, оказался самым надежным другом.
В конце «оттепели», когда в «Правду» на место Алексея Матвеевича Румянцева пришел чинуша Зимянин и стало ясно, что Карякину с ним не работать, Черняев посоветовал: «Создается новый академический Институт международного рабочего движения. Не обращай внимания на название. Там директором будет Тимур Тимофеев, человек широких взглядов. И поскольку ему, сыну американских коммунистов, благоволит Борис Николаевич Пономарев (заведующий Международным отделом ЦК. –
