Распеленать память полностью

Сам Толя, как нам казалось, спокойно принял решение работать в Международном отделе ЦК. Там на излете «оттепели» сложилась группа консультантов из умных, образованных и широко мыслящих людей (Александр Бовин, Георгий Арбатов, Олег Богомолов, Николай Иноземцев). Им представлялось, и до какой-то степени так и было, – появилась возможность как-то влиять на политику. И хотя влияние это было ограниченным, им удавалось в тех материалах, что они писали для Брежнева и «руководства», корректировать формулировки, чтобы – как заметил в своих дневниках А. С. Черняев – «не провоцировать разрастание „холодной войны“, не тянуть дело к катастрофе. Ведь если бы речи для Брежнева, Андропова и т. п. попали в руки черносотенцев, которых было полно наверху, то неизвестно, чем бы кончились 70-е годы».

Правда, мне помнится, Юра подтрунивал частенько над своим другом: «Ну что, вписал свое деепричастие?» У друга всегда хватало чувства юмора отшутиться. Но так ли просто все было? Теперь, когда я уже после ухода нашего друга из жизни внимательно перечитываю его книги, меня вдруг обжигают его слова: «…в 60-х годах началась моя долгая и мучительная служба возле политики»[59].

Но жил А. С. Черняев по законам московской интеллигенции, а не цековских чинуш. Вместе мы ходили на поэтические вечера Давида Самойлова, с которым Толя учился в школе. Слушали выступления еще одного Толиного друга – поэта Коржавина. Встречались в мастерской Эрнста Неизвестного, которая в те годы стала своеобразным клубом интеллектуалов. О политике говорили мало, больше о литературе, живописи, кино, театре. Сам Анатолий Сергеевич спустя годы так вспоминал об этом: «Я был хорошо знаком, даже вроде дружен с Эрнстом Неизвестным. Свел меня с ним Карякин. Мы часто бывали в его студиях – сначала возле Сретенки, потом на улице Гиляровского. Обычно пили много водки, ели колбасу и, плохо слушая друг друга, кричали „об искусстве“ и просто „за жизнь“»[60].

И вот грянул 1968 год. Наши танки вошли в Прагу. Все надежды на «социализм с человеческим лицом» рухнули. Юру исключили из партии за «идеологически неверное» выступление на вечере памяти Андрея Платонова в Центральном доме литераторов. Все было готово и для увольнения Карякина с работы. Удавка затягивалась. Помог Черняев. В одной из своих командировок, оказавшись в самолете рядом с председателем Ревизионной комиссии ЦК А. Я. Пельше, прямо сказал ему: «Карякин – честный человек, прошу ему помочь». И сработало.

Да, Толя был спасителем, и не только для Карякина. Помогал многим художникам, пишущим людям, талантливым театральным режиссерам. Но и они были для него спасением. Вот что пишет он в дневнике в начале семидесятых годов: «Все время хочется куда-нибудь сорваться, с кем-то встретиться из „свободных“ моих друзей <… > давно зовет Борис Слуцкий к подпольным художникам… К Дезьке (Давид Самойлов. – И. З.) съездить в Опалиху, с Карякиным потрепаться…»[61] И это общение давало ему возможность понять, что «новые явления в литературе, живописи, кино свидетельствовали о глубоком разочаровании и усталости общества от советской действительности»[62].

Однажды, кажется, в феврале 1986 года, Карякин весело сказал мне: «Ну всё, наша взяла. Если Горбачев выбрал себе в помощники по международным делам Черняева – мы победим!» И тут же расхохотался: нарочно не придумаешь, два моих друга, оба Толи, один, правда, Беляев в журнале «Век ХХ и мир», другой – Черняев – бери выше!

Как это совпадало с нашими надеждами! Ведь это было время, когда Юрий Карякин и Алесь Адамович целиком погрузились в проблемы ядерной и экологической угрозы человечеству.