Замечу, что для большинства ученых, а теперь и чиновников, звание академика – запредельная мечта. Оно пожизненно гарантирует не только высокий социальный статус, но и значительные материальные блага. Примаков, кажется мне, меньше всего думал об этом. Его всегда обуревала жажда деятельности, стремление к получению максимально эффективного результата для своего института, для коллектива, с которым работал, и в конечном счете – для государства. Он всегда был прежде всего –
«Меня по жизни вела судьба, не только предопределяя тот или иной сдвиг, поворот, переход в другое качество, но отводя в сторону от различных капканов и западней», – пишет он сам в своей последней книге «Встречи на перекрестках». И все-то у него получалось легко, делалось будто само собой.
Евгений Максимович обладал даром завоевывать расположение людей, как тех, с кем работал, так и тех, кто находился наверху, во власти. И там ценили его полезность, его умение преподнести новые идеи так, что начальство не раздражалось, а склонялось их принять. Он, несомненно, принадлежал к «внутрисистемным» силам оппозиции, которые во многом подготовили перемены. Подхватив сделанное Александром Николаевичем Яковлевым (тот был директором ИМЭМО с мая 1983-го по июль 1985 года), добился того, что основной костяк наших блестящих «невыездных» ученых получил возможность выезжать за рубеж, участвовать в международных конференциях, общаться свободно с иностранными коллегами.
Порой проявлялись в нем и черты умеренного и прагматичного консерватора. «Ну что вы все кричите о ликвидации социальных привилегий, – как-то впрямую сказал он на общем собрании в институте. – Хотите все разрушить? Вот потеряете свои привилегии, хотя бы академическую поликлинику и больницу, еще поплачете». Так вскоре и случилось.
В 1989 году он возглавил парламентскую комиссию по борьбе с привилегиями, секретарем у него работала молодой депутат Элла Памфилова. Госслужба не должна быть «кормушкой» для аппаратчиков, но и нельзя скатиться к уравниловке – таков был упор в работе комиссии. По рекомендации комиссии в общественное пользование были переданы санатории, дома отдыха, лагеря, находившиеся в так называемом Четвертом управлении Минздрава. Но уже была видна другая опасность: образовавшийся в результате ликвидации привилегий одной группы «вакуум» быстро заполнялся другой. Во властные структуры пришли совсем другие люди. И Элла Панфилова, которую я знала неуемной, борющейся за справедливость девочкой-депутатом, превратилась в даму от власти.
Евгений Максимович для многих имэмовцев был, что называется, «свой». Наши «старики» знали его с молодых ногтей. К тому же все в институте знали и другое: если кто серьезно заболел – неважно, ведущий исследователь или уборщица – и нужна помощь, надо сказать об этом Примакову. Он всегда, как только узнавал о беде, – помогал.
Может быть, унаследовал эту отзывчивость от матери-врача, у которой, как вспоминают друзья тбилисского детства Жени, был редкий дар – она так сопереживала людям, лечила простуды, отравления, промывала желудки, прокалывала уши, вправляла вывихи, что каждый чувствовал себя рядом с ней родным человеком.
Он потерял своего любимого сына, когда тому было всего двадцать семь лет. Саша умер от сердечного приступа на первомайской демонстрации 1981 года во время дежурства на Красной площади. У него был врожденный порок сердца. С утра чувствовал недомогание, никому не сказал, стыдно было не идти со всеми. Он вообще никогда никому не говорил о своей болезни и не искал поблажек, чтобы за спиной не сказали: «Ну конечно, сын академика!»
Мне запомнился этот красивый и очень серьезный мальчик, когда он в 1977 году помогал отцу собирать книги, бумаги, «эвакуировать» кабинет заместителя директора ИМЭМО. Евгений Максимович переезжал в Институт востоковедения, куда его назначили директором. К этому времени Саша стал уже ученым-востоковедом, надежным помощником отцу, оставаясь при этом поразительно скромным молодым человеком.
И вот в первомайский день 1981 года случился сердечный приступ. Внезапно Саша стал оседать, опираясь о стенку: «Ребята, я умираю». Друзья отнесли его в Александровский сад. «Скорая» приехала слишком поздно, мешали ликующие толпы.
А через несколько лет ушла из жизни Лаура, которую Евгений Максимович так любил, которой так гордился.
Лауру я немного знала. Она дружила с самой моей близкой подругой и коллегой по институту Оксаной Ульрих. Да еще и раньше я слышала от Наталии Иосифовны Ильиной, писательницы, нашего близкого с Юрой друга, о грузинке Лауре Харадзе, что прекрасно играет на фортепьяно, замечательно красивой и к тому же умной.
