Лаура действительно была хороша собой. Обаятельная, открытая, улыбчивая, с прекрасным чувством юмора. Верная в дружбе и всегда готовая помочь. Помню, пришли мы с ней к Оксане в больницу, у той случился прозопарез лицевого нерва. Прекрасное лицо моей подруги было страшно перекошено. Лаура, увидев это, разрыдалась, не могла сдержать эмоций, так что пришлось успокаивать не больную, а ее.
И так же трудно было порой удержать ее от резких политических высказываний, даже на банкетах. Она ненавидела Сталина, по указке которого расстреляли ее родителей. Ей было семь лет, когда она осталась сиротой и ее забрала в свою семью сестра отца – Надежда Харадзе, прекрасная оперная певица, жена известного в Тбилиси дирижера Димитриади. Так что Лаура выросла в музыкальной семье и сама была очень одаренна.
Была у нас с ней общая страсть – автомобиль. Когда она садилась за руль своего «запорожца» и лихо гоняла по городу, трудно было поверить, что это жена академика. Как-то мы ехали с ней на моем жигуленке, и вдруг отказали дворники: стекло грязное, почти ничего не видно, а я не останавливаюсь, осталось чуть-чуть. Вдруг она со своего места (рядом с водителем) резко жмет на тормоз, молча выходит и своим шарфом чистит окно.
– Ира, так ездить нельзя. Мы что, самоубийцы? – Она была права. Но каков характер!
У Лауры тоже был врожденный порок сердца, но она всегда жила и делала всё с полной отдачей. Поехала в шестидесятые годы с Женей в Египет, куда его направили корреспондентом. Несмотря на запрет врачей, после возвращения из Египта родила второго ребенка – дочку Нану. Принимала друзей Евгения Максимовича в любое время дня и ночи. Дом Примаковых был одним из самых гостеприимных в Москве.
И смерть ее была такой же внезапной, как и смерть сына. Они спускались с Женей в лифте, и она вдруг стала оседать: «Женя, я умираю». И умерла.
Евгений Максимович стал и для меня, и для Карякина спасителем. В марте 1988 года я попала в серьезную автомобильную аварию. На практически пустом Можайском шоссе, в районе 70-го километра, в теплый мартовский день в мой жигуленок внезапно со встречной полосы врезался «запорожец», ударил практически в лоб. «Это конец!» – только и успела подумать я. Оказалась под грудой железа: на ногах лежал мотор и раскуроченный передок моей машины и смятый багажник врезавшегося в меня «запорожца». За рулем его был заснувший за рулем вдребезги пьяный здоровый детина, секретарь Рузского райкома комсомола. Кстати, сам он почти не пострадал, только нос перебил рулем. Пьяным, как известно, везет.
Потом – «скорая», которую вызвал какой-то шофер грузовика, проезжавшего мимо. Маленькая придорожная больничка. Первая срочная операция. Потом ЦИТО (Институт травматологии и ортопедии), еще две операции, три месяца в гипсе, долгая реабилитация.
Комсомольский секретарь уже в машине, когда нас везли в больницу, предложил «договориться». Я не поняла о чем и почти сразу потеряла сознание. Очнулась на операционном столе. А секретарь очень быстро «договорился» с милицией. И оказалось, что он просто «не справился с управлением» и в аварии никто не виноват.
И вот лежу я дома, обе ноги еще в гипсе (В ЦИТО не могли долго держать больных, слишком много было покалеченных войной в Афганистане). Одна. Входная в квартиру дверь всегда открыта, приходят друзья и соседи покормить и помочь доползти до туалета. Вдруг звонок. Примаков.
– Что с тобой? Почему мне никто не сказал об аварии? Только что узнал. Кому надо позвонить?
– Евгений Максимович, я не знаю, кому надо звонить, но, кажется, дело находится в Одинцовском районе. А я уже чувствую себя хорошо. Спасибо.
Через два дня после звонка Примакова – помню, были первые майские дни – появляется этот комсомольский секретарь с красной гвоздикой в руке и почему-то поздравляет меня как ветерана с Днем Победы в Великой Отечественной войне. От его наглости я растерялась. И тут вдруг появляется Карякин. Увидев моего обидчика, сразу все понял:
– А, это ты, сучье племя. А ну, пойдем поговорим.
Поговорили. Не знаю, был ли мордобой.
Но сразу после вмешательства Примакова дело развернули на 180 градусов. Вдруг оказалась, что и врач «скорой помощи» показала: заснувший за рулем был пьян. Я получила компенсацию за причиненный материальный ущерб, правда, по неопытности не получила возмещения оплаты за лечение и реабилитацию.
А через два года понадобилась помощь Карякину. В 1990 году ему после трех инфарктов необходима была операция на сердце. Иначе не жить. Таков был приговор немецких специалистов народному депутату, приехавшему на международную конференцию в Германию. Помог Лев Копелев, наш «доктор Гаазе», живший в Кельне. Под его поручительство определили Карякина в Университетскую больницу Кельна. А. С. Черняев, помощник Горбачева, организовал звонок в клинику с просьбой от нашего президента сделать его другу, депутату Карякину, бесплатную операцию. Хирург клиники доктор Вивье сразу согласился. Но за пребывание в больнице надо было заплатить около 20 тысяч долларов. Для нас это были какие-то немыслимые деньги.
