Конечно, из этой затеи ничего не вышло, но дало повод для замечательной шутки Володи Лукина, нашего с Юрой остроумного друга: «Президент и министр иностранных дел обсудили предложение Карякина направить его на работу в Ватикан и решили его отклонить по очень веской причине – все знают: пусти Карякина в Ватикан, он ведь и папу римского споит. И что тогда будет делать весь католический мир?»
Именно этот вопрос обрушила на меня Наина Иосифовна Ельцина, когда я в 2007 году обратилась к ней за медицинской помощью для Карякина и упомянула имя Евгения Максимовича. Надо было определить все еще тяжело больного Юру в какой-нибудь центр реабилитации. Деньги у меня кончались, все было недоступно. И вдруг мне позвонила из Нью-Йорка Аня, жена Эрнста Неизвестного. Узнав о моих бедах, со свойственной ей решимостью предложила: «Звони Наине Иосифовне. Она ведь Юру любит. Она поможет. Вот номер ее мобильника».
Ну вот, позвонила и получила! Не зная всех тайн нашего кремлевского двора, я растерялась: «Да ведь я работала с Евгением Максимовичем в Институте мировой экономики, и он не раз нам помогал».
«А вы что, не знаете, что Примаков хотел подсидеть Бориса Николаевича, хотел стать президентом?» – почувствовала я жесткие нотки в голосе недавно овдовевшей Наины, которая мне всегда очень нравилась своей приветливостью, демократизмом и какой-то трогательной наивностью.
Молчу. Наина Иосифовна вдруг искренне и просто: «Знаете, Ирина, у меня уже никого не осталось во власти, к кому я могла бы обратиться, кроме разве что преданного нам Владимира Николаевича Шевченко. Но я попробую что-нибудь сделать». Сделал, как всегда, наш друг Владимир Петрович Лукин.
Тогда, летом 2007 года, мне некогда было разбираться, действительно ли «Примаков хотел подсидеть Ельцина». Надо было спасать Юру. И вот теперь, когда его уже давно нет со мной, когда ушел из жизни и Евгений Максимович, задумалась – почему у Наины Иосифовны вдруг прорвалась такая неприязнь к Примакову?
Во второй половине своего пребывания на посту президента Ельцин все больше опирался на силовые структуры и на зародившихся олигархов. Интеллектуальный Президентский совет превратился в ширму, которая вскоре была отброшена. Из Совета выходили честные люди. Карякин в 1994 году написал Ельцину резкое письмо и вскоре вслед за Лацисом вышел из Совета.
Образовалась «семья» – так стали называть ближайшее окружение Ельцина, несомненно придавая этому криминальный смысл. Ведь речь шла не только и не столько о реальной семье Ельциных, но прежде всего о тех олигархах (Березовский был на первом плане), что обволакивали эту семью, обеспечивая ей определенные блага и материальные гарантии на будущее. Обозначилась новая мрачная перспектива: к власти приходят силовики или чекисты с «чистыми руками», к которым почему-то все больше прилипало национального богатства.
А Примаков, человек политики и науки, но не бизнеса, честный, неподкупный, готовый к разумным компромиссам, но отнюдь не к «сговору», никогда не опускавшийся до сервилизма и холуйства, был по природе своей антагонистом этих новых олигархов и всей коррупционной системы. Примаков не был связан ни с «семьей», ни с новыми кланами. Потому о нем и осталась хорошая память.
Как-то весной 1999 года на заседании правительства министр юстиции Крашенинников докладывал об амнистии 94 тысяч человек. И вдруг Примаков заметил: «Вот и хорошо. Освободится место для тех, кого будем сажать за экономические преступления». Все любители махинаций и «откатов» во власти и бизнесе его побаивались. Другой вопрос, что Примакова опасались и многие либералы и демократы, видя в нем угрозу реванша коммунистов, с которыми премьер шел на некоторые компромиссы.
В конце своего второго срока Ельцин менял премьеров и вообще кадры как перчатки. Он уволил пятерых премьер-министров, сорок пять вице-министров, сто шестьдесят министров. В увольнениях не было ничего личного. Просто происходили новые «загогулины».
В 1998 году случился серьезный финансовый и экономический кризис, перераставший в политический. Несколько лет при премьере Черномырдине страна жила взаймы. Деньги занимали и за границей, и внутри страны, продавали государственные краткосрочные обязательства (ГКО). Чтобы поддержать рубль, Центральный банк ежедневно продавал по двести-триста миллионов долларов. И в черную пятницу 14 августа 1998 года российский валютный рынок практически перестал существовать. А в понедельник 17 августа страну охватила паника: все бросились скупать валюту, вкладчики побежали в банки забирать деньги. В магазинах стали сметать все товары, особенно технику, чтобы избавиться от «деревянных» рублей.
