Юра – мне: «Ты представь, одного боевика достаточно на каждую редакцию газет. Там же сидят либо пьющий старик, либо вяжущая чулки бабка. Завтра может не выйти ни одна газета». Пытается разыскать Филатова. Безрезультатно. Сообразил: дозвонился его жене Галине Николаевне. Рассказал ей. Сработало. К «Эху Москвы» послали усиленную охрану.
Щекочихин на телевидение пробиться не смог – его уже вырубили. Но он организовал на «Эхо Москвы» выступления политиков, депутатов, писателей. Выступали многие. Очень сильно – С. С. Аверинцев («Упыри повылазили…»).
Юра позвонил домой Горбачеву: «Михаил Сергеевич, долг платежом красен. В свое время Ельцин вас спас. Теперь вы должны ему помочь…» Он: «Нужно написать обращение к народу».
И прочитал лекцию о своем историческом значении. Карякин не сдержался: «Как вы не понимаете, что как только возьмут Останкино, вас повесят…» – и бросил трубку. Потом позвонил Щекочихину: «Дозвонись сам до М. С., и пусть скажет свое слово по радио». Сказал. Поддержал президента.
Ночь с 3 на 4 октября была тревожной. Держались вместе: Алесь, Булат, Юра. Узнали по «Эху», что у здания Моссовета на Тверской начался стихийный митинг сторонников Ельцина. Люди стали записываться в народные дружины. Строили баррикады, в основном вокруг Моссовета, Центрального телеграфа. Гайдар связался по телефону с Сергеем Шойгу и поручил ему срочно подготовить к выдаче 1000 автоматов с боезапасом. Одновременно по российскому каналу телевидения он обратился к сторонникам Ельцина с просьбой собираться у здания Моссовета. Пришло около пятидесяти тысяч человек, из которых сформировали 59 народных дружин.
Противоборство манифестантов продолжалось: одни – за Ельцины, другие – за Советы. Но решалось все, конечно, в армии. Отнюдь не сразу, но в конце концов командующие родами войск и военными округами заявили о верности Ельцину. Об этом Юра узнал на следующий день от Сергея Александровича Филатова.
В полночь было распространено обращение Ельцина к гражданам России, в котором он обвинил руководство Верховного Совета в организации массовых беспорядков, попытках вооруженного захвата государственных учреждений и пролитии крови. В Москве было объявлено чрезвычайное положение.
К утру 4 октября войска двинулись в Москву. Готовился штурм Дома Советов. Для деморализации находившихся там депутатов и боевиков было решено (план Коржакова) предварительно произвести несколько выстрелов из танков по верхним этажам здания.
Около 7 часов утра мы – Юра, я, Алесь Адамович и его гражданская жена Ирина Ковалева – выехали на машине из Переделкино. Удивительно, но нам прислали машину из президентского гаража по звонку Карякина. Беспрепятственно въезжаем на Новоарбатский (Калининский) мост. На мосту немало прохожих-зевак. Видим, что Белый дом окружен бронетранспортерами и подходит большая колонна танков. Это были части Таманской дивизии. И вдруг слышим выстрелы. Чудом проскочили. Доехали до Васильевского спуска. Юра отправил меня в ГУМ, спрятаться. Там я и просидела весь этот страшный день в подвале у какого-то Юриного знакомого. А Карякин попытался прорваться в Кремль. У Спасской башни проверяют пропуска. Какой-то явно поддатый проверяльщик не пускал корреспондента, материл Ельцина. Тогда Карякин зашел со стороны ГУМа. Подошел к охране. «Вы за президента или против?» – «За». Пропустили по удостоверению члена Президентского совета.
Вскоре мы услышали, как с танков начался обстрел верхних этажей Белого дома. После этого Руцкой запросил переговоры с Ельциным, но тот от переговоров отказался, потребовав «полной капитуляции». Руцкой согласился покинуть здание парламента с белым флагом.
Карякин потом записал в дневнике: «С 9 до 17 сидел в Кремле у Филатова. Ощущение растерянности. На какую-то историческую секунду Россия опять повисла над пропастью». Потом, когда мятеж был подавлен, смотрели по телевизору, как покидали Белый дом его «героические» защитники. Ну а среди переделкинских писателей начались проявления недовольства происшедшим. Бросали обвинения в адрес тех, кто их, в сущности, спас. «Ну так и ставьте точки над «i», – горячился Карякин. – Как жалко, что нас спасли от коммунизма, от фашизма». Потом он, правда, признавал, что от некоторых неадекватных действий, например показательного «расстрела парламента» (по плану Коржакова), можно было отказаться.
Что отдал, то твое,
что не отдал – то пропало.
В начале лета 2000 года в нашем переделкинском доме неожиданно появился Гюнтер Грасс.
