В августовские дни 2006 года, когда разгорелись споры вокруг Грасса и Лех Валенса даже предложил лишить его звания «почетного гражданина» родного города Гданьска (Данцига), помнится, «Эхо Москвы» транслировало в синхронном переводе интервью Грасса, а после обсуждения со слушателями провели телефонное голосование. В ответ на вопрос: «Перечеркивает ли для вас признание Грасса о службе в «ваффен-СС» все его творчество?» – последовал шквал звонков. Аудитория проявила редкостное единодушие: 95 % радиослушателей высказали поддержку писателю.
А во-вторых, пишу я об этом еще и потому, что именно тогда мы с Юрой делали книгу «Перемена убеждений» (он диктовал, я печатала на компьютере). Это тоже своего рода исповедальная книга Карякина о себе и о многих шестидесятниках. Он тогда впервые рассказал, как в 1948 году стал жертвой ГЛАВНОГО СОБЛАЗНА. В десятом классе готовил доклад к столетию Коммунистического манифеста и был так потрясен простотой и ясностью этого основополагающего документа марксизма, что все ранее прочитанное, все знания по искусству, литературе показались неважными. Ему открылась
Вот как он об этом написал в дневнике:
В книге «Перемена убеждений» он рассказал о долгом и мучительном расставании с иллюзиями «социализма с человеческим лицом», о том, как по Достоевскому проверял – верны ли его убеждения.
Когда Юра ушел, я много работала с его архивом, делала его книги. И однажды вдруг затосковала по той вырезанной для меня трости, что подарила Гюнтеру. В какой-то момент даже решилась написать ему, мол, друг дорогой, если Юрина трость еще жива, отдай ее мне. Но к этому времени ушел из жизни и Гюнтер Грасс.
Почему тихий гений российской истории? Да потому, что история любимой им страны, этого «великого и милого нашего больного» (по словам Достоевского), была для него важнее собственной жизни. Он самоотверженно поработал на память России, на возрождение ее совести. Карякин как-то сказал о нем: «Юра как-то по-детски и по-сократовски был влюблен в ненавистного Ленину правдолюбца Владимира Бурцева (который докопался до ленинско-немецких марок, а еще раньше – до провокаторства излюбленного Ильичем Малиновского), а еще он был влюблен в Германа Лопатина, но особенно – в своего „Глебушку“ (Успенского). Случайность? Нет, разумеется. Родное искал и – нашел».
Почему «невольник чести»? Очень близкий ему человек на вопрос о главной черте его сказал, с оттенком некоторого негодования и скрытой гордости: «Патологическая порядочность». Очень точно. Не ангел, конечно, но это – доминанта, во всем. И в человеческих отношениях, и, может быть особенно в работе. Один юноша, писавший диссертацию о Л. Тихомирове, сказал ему: «Юрий Владимирович! В какой архив ни заглянешь, везде ваши подписи…» Работа в архивах была его настоящей страстью.
Архивы для этого писателя, прожившего честно, умно, совестливо свой трудный XX век, были его родным домом.
Познакомились они, Давыдов и Карякин, в 1974 году. Как-то наш друг (а одно время сосед по Новым Черемушкам), писатель и хирург Юлий Крейндлин, сказал Юре:
– Занимаешься «Бесами» а небось Давыдова не читал?
– Нет. А что надо читать?
– Да «Судьбу Усольцева» хотя бы…
Юра тут же раздобыл книгу. Прочел. Изумился. Позвонил автору. Напросился на встречу. Помчался. Проговорили полдня. Влюбился (оказалось, навсегда).
Карякину вообще несвойственны были ни бесцеремонность, ни амикошонство. Но если ему очень надо было что-то узнать, он мог даже ночью позвонить писателю, актрисе, коллеге – сам работал по ночам и забывал о времени. И удивительно, что никто на него не обижался и не злился.
А потом уже вместе с Юрой мы читали «Глухую пору листопада». Последние дни «Народной воли». Уже убили царя Александра II, которого потомки назовут «царем-осободителем». Цель достигнута. Но самодержавие не пошатнулось, а укрепилось. Лучшие люди движения погибли. И именно в это самое время во главе революционного подполья становится полицейский провокатор Дегаев.
Роман прочитывался едва ли не как антисоветский. Впрочем, никакого эзопова языка не было. Но были наводящие на размышления исторические параллели. Третье отделение походило на КГБ, хотя первое выглядело прозрачнее и благороднее. Народовольцы 1880-х напоминали диссидентов. Мы уже видели бездарность нашей власти, но еще не могли представить, что она когда-нибудь кончится.
