Почему этот парень, у которого были серьезные медицинские проблемы (ему даже в какой-то момент поставили страшный диагноз – лейкемию, слава богу, ошибочно), рвался воевать во время Второй мировой, хотя мог бы отсидеться и спокойно учиться. Почему он за год до Пёрл-Харбора настойчиво пытается пройти медкомиссию, зная, что его могут признать непригодным из-за травмы спины. Он просит отца и его знакомого адмирала Алана Кёрка направить его на театр боевых действий. Проходит обучение и весной 1943 года принимает командование торпедным катером. Добивается перевода на Тихий океан, где противостояние между США и Японией в самом разгаре. В августе 1943 года во время ночного рейда вражеский эсминец разрезает их катер пополам. При падении на палубу Джон сильно повредил свою ранее травмированную спину. В течение пяти часов команда катера добиралась вплавь до ближайшего острова, причем Кеннеди тащил за собой одного из раненых. И оттуда Джон умудрился отправить небольшое послание, вырезанное им на кокосовой скорлупе, с указанием координат команды катера. Их спасли на торпедном катере новозеландского патруля.
Я в те дни много читала о нем, читала его речи, выступления на предвыборных митингах. Это были не наши официальные глупейшие обещания о том, что «нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме». Это была смелая концепция «Новых рубежей», аналогичная «Новому курсу» Рузвельта. Молодой политик обращался к каждому американцу: «Думайте не о том, что может дать вам страна, а о том, что вы можете дать ей».
Вдохновляла и его программа для стран Латинской Америки – «Союз ради прогресса», хотя программу эту высмеивал мой непосредственный начальник, фанатичный «революционер» Кива Майданик, страстный поклонник Фиделя Кастро, Че Гевары и теории «перманентной революции», которая вспыхнет от многих партизанских очагов. А у меня уже проклевывалась идея: нужны реформы вместо революции, из чего и родилась потом тема моей диссертации «Реформизм христианской демократии: опыт Чили».
Мне импонировало и то, что Джон Кеннеди был католиком и стал первым президентом-католиком в протестантской стране. Я сама любила прихвастнуть, что я католичка, потому что моя бабка-латгалка крестила меня в костеле, хотя, конечно, воцерковленной не была никогда и в костел заглядывала разве чтобы послушать орган. Кеннеди, кстати, выступал за равноправие всех религий и за светское государство, что мне тоже очень импонировало.
Наконец, мне нравилась его жена Жаклин, Джеки. В сущности, она и создала «стиль Кеннеди»: блеск и изысканность, соединение богатства Кеннеди-старшего и обаяния, харизмы, чувства юмора Джона. Прекрасно образованная, она свободно говорила на французском и испанском языках, а во время предвыборной кампании мужа выступала на итальянском и польском.
В общем, став поклонницей Джона и Джеки Кеннеди, к ноябрю 1960 года я собирала о них всю доступную информацию, с утра в библиотеке спецхрана просматривая всю корреспонденцию ТАСС. А зануда Никсон с его утиным носом вызывал антипатию. Шли они в предвыборной борьбе ноздря в ноздрю, стремя в стремя, и окончательный разрыв в голосах оказался ничтожным (Кеннеди – 49,7 %; Никсон – 49,6 %.). И все-таки мой Кеннеди победил!
В 1963 году, 23 ноября, когда его убили, я была в Гаване. Придя на работу, увидела, что кубинцы скачут, как обезьяны, по столам, прыгают чуть не до потолка и радостно кричат: «Кеннеди убили. Ура! Кеннеди убили!»
– Идиоты, – сорвалась я, – человека убили! Какого человека убили!
– Ты что, защищаешь этого врага нашей революции? Он вооружил всю ту контру, что мы прикончили в заливе Свиней!
Так я получила урок: держи язык за зубами и своих мыслей и чувств перед этими революционерами не обнажай.
– Никакая я не контра, – ответила я, и мне хватило ума сразу уйти. Ну а ребятам, наверное, хватило ума – все-таки они меня любили, я учила их русскому языку – не сообщать обо мне в Комитет защиты революции.
Так трагически кончилась моя виртуальная любовь.
Но в 1961 году со мной случилась любовь очень даже реальная, настоящая. В моей жизни появился Леня Келдыш.
Летом 1961 года, уж не помню, каким ветром, прибило меня к спортивно-туристической группе молодых физиков из Института физики Академии наук (ФИАН), где многие годы работал А. Д. Сахаров. Моя школьная подруга Нина N, окончившая мехмат МГУ, пригласила меня в зимний двухдневный поход по Подмосковью с ее друзьями, математиками и физиками. Лыжи я любила, на подъем была легка, поход мне понравился. А ближе к лету Нина и ее друг Володя, физик из ФИАНа, предложили мне присоединиться к их компании на воскресные вылазки за город. Ребята обычно гоняли в футбол, и мне, игравшей в волейбол за сборную гуманитарных факультетов МГУ, оказывали честь быть на распасовке.
По вечерам, как водилось в те времена, все собирались у костра. «Хозяином» разговора был всегда Леня Келдыш. Он был старше нас, все относились к нему с удивительным почтением.
