– Ну и кто этот ваш синеглазый кумир, что вы его так обхаживаете? – спросила я у Володи.
– Не иронизируй, пожалуйста. Это очень талантливый физик из ФИАНа, работает с Виталием Гинзбургом (будущий лауреат Нобелевской премии.
Но главное – у Лени был американский транзисторный приемник. И мы, конечно, некоторое время с почтением слушали «голоса», но потом посылали к черту политику, довольно бесцеремонно теснили «талантливого теоретика» и начинали петь у костра. Пели Визбора, Аду Якушеву, Городницкого и, конечно, Окуджаву.
Как-то сказала ребятам-физикам, что у меня есть «Эрика», которая, как известно, «берет четыре копии». Они попросили меня напечатать, сколько смогу, текстов их любимых песен. Ну, моя «Эрика» и заработала, как пулемет, до тех пор пока у всех моих друзей в ФИАНе не появился свой экземпляр песен Окуджавы. Не обошла я своим энтузиастическим вниманием и некоторых коллег по своему институту.
И вдруг меня приглашает для беседы наш комсомольский вождь и так вкрадчиво спрашивает: «Тебе что, вправду нравятся песни Окуджавы? Может быть, и „Тарусские страницы“ ты давала друзьям читать?»
Про «Тарусские страницы» я, к стыду своему, тогда ничего не знала и спокойно сказала: «Нет». И так же спокойно, поскольку мне и в голову не приходило, что песни могут содержать что-то «антисоветское», спросила его: «Андрей, а сам-то ты их слышал? Их же все поют!» В оценке творчества Окуджавы мы не сошлись во мнениях, что тогда еще вполне допускалось («оттепель» продолжалась). Но в продолжение нашего разговора, вполне искреннего с моей стороны и, наверное, столь же глупого, последовали неприятные предложения: хорошо бы узнать, почему ребятам нравится Окуджава и какие вообще настроения среди комсомольцев.
Тут я поняла, что меня просто вербуют в стукачи. И, не выражая громкого протеста (все-таки страх сидел во мне очень глубоко), просто ускользнула, проинформировав комсомольского вождя о том, что у меня оформлены все документы и очень скоро я уеду на Кубу работать по контракту.
Ну а «воскресники» наши с физиками продолжались, веселые, спортивные, без спиртного и всяких глупостей. В субботу ставили палатки, а вечером в воскресенье возвращались домой.
Прошло какое-то время, и вдруг в институте меня зовут к телефону. А тогда институт наш временно (но в действительности оказалось на несколько лет!) разместили в здании гостиницы «Золотой колос» на ВДНХ, телефон был на нашем этаже только у секретарши.
– А кто меня спрашивает? – недоумеваю я.
– Не знаю. Но не из начальства. Какой-то незнакомый мужской голос.
Мне звонил Леня Келдыш. Очень по-деловому, так что я и не подумала возразить, предложил: «Спускайся. Я тут на такси. Погода – чудо. Махнем в лес».
Во время прогулки разговорились. Леня оказался удивительно интересным человеком, все время подтрунивал надо мной. И понятно, почему. На вопрос «Ну и чем вы там занимаетесь, в своем Институте мировой экономики и международных отношений?» я дала ответ: «Да вот надо сочинить для программы партии, почему нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме», – и он, конечно, расхохотался.
Оказалось, что мы жили по соседству, оба – на набережной Горького. Проводил меня домой. Ни о каких встречах не договаривались, но встречи эти стали возникать сами собой.
Почему-то Леня много рассказывал мне о своем детстве и о маме. Запомнилась одна вовсе не безобидная история, рассказанная им весело, но так, что мне стало страшно. Мама был страстно увлечена наукой. С ним, малышом, оставалась нянька, деревенская тетка, которой он порой надоедал своим плачем. Так вот, она решила дать ему как-то немного водочки, чтобы не кричал. Сама она водочку очень уважала. И чуть не отправила его на тот свет.
Как-то Леня посетовал: «Жалко, что ты ничего не понимаешь в теоретической физике. Какую задачку я вчера решил! Хотел бы тебе посвятить, да ты не поймешь». Я действительно не понимала, в каком мире он живет. Как-то задала дурацкий вопрос: «Слушай, ну вот я много читаю, собираю материал, потом что-то пишу. А ты, как ты решаешь свои задачки?» И получила в ответ: «Сажусь в кресло. Думаю. Час думаю, два, три… Потом вижу, что сполз из кресла на пол… И вот тут-то и приходит решение». Теперь я хохотала. И нам обоим было очень хорошо.
Однажды он поразил меня. Не помню, о чем мы говорили, и вдруг он очень серьезно сказал: «Хочу, чтобы у меня на могиле было написано: „Леонид Келдыш“. Всё. Как на могиле Суворова – только „Суворов“».
– Почему ты мне это говоришь?
– Так, вдруг тебе придется меня хоронить, чтоб ты знала мою последнюю волю, – отшутился он.
Только потом, раздумывая над его словами, решила: или это непомерное честолюбие, или ему действительно осточертело постоянное упоминание имени дяди, о чем меня предупредили ребята.
