Рабочий кабинет с телефоном и книжными стеллажами мне выделили на третьем этаже, недалеко от шеф-редактора и ответственного секретаря. Да, жили сотрудники очень вольготно. На первом этаже – богатейшая библиотека, прекрасная столовая-ресторан, кафе, хозяйственные помещения, где нам помогали чешские «соудруги» – товарищи. В общем, в сравнении с нашим академическим Институтом мировой экономики, который ютился в здании гостиницы «Золотой колос» на ВДНХ, и даже в сравнении с министерскими помещениями на Кубе все это выглядело роскошно и… настораживающе.
Чуть-чуть оглядевшись, вспомнила, что надо передать привет Карякину от Черняева. Спрашиваю у своего непосредственного начальника Майданика: «Слушай, в Москве все мне говорили о каком-то Карякине. Где он? Мне надо передать ему приветы».
В ответ – смех, тащит меня к доске объявлений: «Сейчас увидишь приказ об административном взыскании. Он с друзьями уехал на выходные из города, где-то они, видимо, загуляли и в понедельник не вернулись на работу. Но в действительности ответственный секретарь журнала Александр Иванович Соболев не может ему простить, что, пока он уезжал в командировку на Кубу, Карякин протащил через редколлегию свою статью о Солженицыне».
А через пару дней Карякин сам меня нашел. Заходит в середине дня ко мне молодой, как мне показалось, парень (ему уже было 34 года) с копной черных вьющихся волос. Взгляд веселый и одновременно пронзительно-оценивающий. Без обязательного тогда для всех работников редакции пиджака и галстука, в мягкой, почти домашней куртке.
Познакомились. Передала ему привет от Черняева, немного поговорили, и вдруг он неожиданно спрашивает:
– В волейбол играете?
– Играю немного, – сказала я не без гордости, – выступала за сборную гуманитарных факультетов МГУ, на четвертом номере, на распасовке.
– Ну вот и приходите после работы, попасуете нам.
А после нескольких партий волейбольных пригласил меня в свой кабинет, огромный, с двумя или тремя столами, заваленными книгами и рукописями; еще помню, стоял там велосипед.
Тут же показал мне, как стоит пятнадцать минут на голове (он занимался йогой). С этим был связан и курьез. Окно его выходило на здание чешской «беспечности», то есть госбезопасности, откуда пришел запрос: почему в окне солидной редакции каждый день торчат чьи-то ноги?
Ну а потом началась карякинская идеологическая атака. Помню, как увлеченно рассказывал он мне о сталинской придумке – организовать «ленинский призыв» после смерти Ленина, чтобы растворить ленинские кадры в массе новых партийцев, преданных новому вождю. О ленинском «завещании», объявленном Сталиным «троцкистской фальшивкой». Теперь мало кто помнит, что за распространение этого «завещания», в котором предупреждалось, что он груб и опасен для партии, давали десять лет лагерей.
Говорил Карякин напористо. Сказал, что хотел идти работать в комиссию по расследованию преступлений Сталина и реабилитации политзаключенных, которую Хрущев намеревался создать при ЦК. «Согласен на все, буду горшки за ними выносить, лишь бы пустили в партийные архивы». Но горшки выносить не пришлось. Решение о создании комиссии заболтали, замотали, спустили на тормозах, комиссию не создали.
Юрий Карякин. Прага. 1964
Я тоже не осталась в долгу. Поделилась своими кубинскими впечатлениями. Тогда у нас всё еще повторяли евтушенковское «Куба – любовь моя», а в Фиделе видели обаятельного пламенного революционера. Тут я и прочистила мозги этому ленинцу Карякину: Фидель – диктатор, убравший с дороги своих близких соратников: Камило Сьенфуэгоса и других. Рассказала о массовых арестах и расстрелах «врагов революции», о том, как в национализированные дворцы въехали новые революционеры, объявив их «Домами партии». Карякин был потрясен.
Проговорили за полночь, а в 8 утра как штык надо быть на рабочем месте. Но Карякину далеко ходить было не надо. Он практически жил и ночевал в своем кабинете. Этот день, 7 сентября, день нашей встречи, Юра не забывал отмечать всю нашу жизнь, а складывалась она у нас очень нелегко.
Через несколько дней он зашел и сказал, что уезжает на три недели в Польшу, в Закопане, отдыхать по «гостевой» путевке. Такие путевки предназначались для высшей партийной номенклатуры, и условия отдыха в таких местах превосходили даже коммунистический рай. Консультанты и референты журнала обычно ездили отдыхать в Крым или на Кавказ. А тут из-за этого лакомого куска все в редакции переругались, и кто-то решил восстановить справедливость: «Карякин за все годы работы никуда в загранку отдыхать не ездил!» Ну вот и поехал.
Перед отъездом зашел попрощаться и высыпал на мой стол груду конфет: «Вот, будешь съедать по конфетке в день, и я вернусь. Я все подсчитал. Не скучай». Смешно, не правда ли? Но и трогательно.
