Директор нашего института Н. Н. Иноземцев, член ЦК, добился строительства для своих сотрудников академического дома в Новых Черемушках. И к концу 1966 года составлялись последние списки желающих. Я подала заявление. Но возникли две преграды.
Первая. Мы с Карякиным не расписаны, он не разведен и формально проживает в шикарной «цековской» квартире. Я формально живу с родителями в хорошей квартире и не нуждаюсь «в улучшении жилищных условий». Уж не помню как, но я эту преграду преодолела и в список сотрудников ИМЭМО, нуждающихся в жилплощади, попала.
Вторая преграда была сложнее. Надо было заплатить первоначальный взнос на однокомнатную квартиру – 1700 рублей при моей зарплате в 120. «Где деньги, Зин?» – задумалась я, совсем по Высоцкому. Кстати, помню, что Володя, когда мы уже немного сдружились, спросил меня: «Ира, ты вернулась из загранки. У тебя нельзя перехватить взаймы? Мне надо на кооперативную квартиру». Объяснились, посмеялись. Все-таки весело мы жили.
Вот тут-то я и пожалела, что все деньги, скопившиеся у меня за время работы в Праге (сотрудникам журнала не только платили очень хорошую зарплату в кронах, но и сохраняли их зарплаты по месту постоянной работы в Москве), – 2000 рублей, не задумываясь, отдала Юре для уплаты его партийных взносов за пять лет работы за границей. Он пять лет не платил взносов, и ему грозило исключение из партии. Уж лучше бы его тогда исключили, чем вышибли потом, в 1968 году, за «идейно неверное выступление», с печальными последствиями.
Но в тот момент деньги надо было где-то раздобыть. И я стала продавать через комиссионки все свои серебряные броши и побрякушки, что привозил мне папа, все свои платья, ведь в Москве ничего не было и наши стильные девочки одевались в комиссионных магазинах. Подмела все подчистую, осталась без цигейковой шубы, купленной папой, но… с машиной и потому зимой не мерзла. Крыша у меня на всех этих распродажах своего барахла поехала, и однажды, когда в какой-то скупке мне предложили три рубля за шкурку прекрасной, но не выделанной монгольской рыжей лисицы и я уже безропотно согласилась, услышала за спиной сиплый мужской голос: «Ты что, деваха, совсем сдурела! Да я тебе такую шапку сошью, всем на зависть». И сшил. Десять лет носила!
Деньги я собрала, и к концу 1967 года мы с Карякиным въехали в однокомнатную квартиру в доме на Перекопской улице в Новых Черемушках, где прожили почти четверть века.
Дом наш был замечательной в своем роде академической «Вороньей слободкой». Только царили там не зависть, не интриги и не взаимное недоброжелательство, а скорее дружеское расположение, взаимопомощь и, к моему немалому огорчению, бесконечные дружеские застолья с немалыми возлияниями. Впрочем, в семидесятые годы московская интеллигенция вообще много пила.
Заселили дом в основном молодые ученые из ИМЭМО и библиотечные работники из знаменитой Фундаментальной библиотеки по общественным наукам (ФБОН). На базе этой библиотеки был создан в 1970 году Институт научной информации по общественным наукам (ИНИОН), замечательное в своем роде учреждение. Первым его директором стал востоковед-китаист доктор исторических наук Л. П. Делюсин. Левушка Делюсин, как мы его звали, был большим другом Карякина, а потом Юрия Петровича Любимова. Нас сдружила Таганка.
В те довольно мрачные времена в ФБОН нашли прибежище многие талантливые ученые, ведь туда разрешалось принимать евреев, а во многих «элитных» научных институтах «пятый пункт» становился для них преградой. В ФБОН «ссылали» умных людей, которые не могли устроиться в другие институты, и они становились «библиографами». Были среди сотрудников и уволенные из разных институтов и высших учебных заведений за диссидентство. Одно время там работала Людмила Михайловна Алексеева, известная правозащитница. Там же трудился Григорий Соломонович Померанц, выдающегося ума, знаний, нравственной цельности человек. С ним мне посчастливилось быть знакомой, а за их с Юрой Карякиным творческими дискуссиями о Достоевском я с интересом наблюдала многие годы.
