Было еще несколько звонков с приглашением-приказом явиться. Карякин выдержал длинную паузу, понимая, что дело долгое и надо подготовиться.
Тем временем его вызвал секретарь Союза писателей Юрий Верченко. Дал прочитать стенограмму выступления на вечере. Многое было переврано. Но самое смешное выяснилось позже. Гришину, а потом и Брежневу доложили, что Карякин призывал не допустить, чтобы «вещество» (то есть дерьмо – они так поняли) Сталина вновь внесли в Мавзолей, где покоится «вещество» Ленина[24]. Можно себе представить их праведный гнев!
26 мая пригласили Карякина на заседание горкома партии. Осуждали его все и гневно. Но больше всех распалилась секретарь горкома по идеологии Людмила Ивановна Шапошникова.
– Знаете, кто такой Карякин? Он – главный идеолог Театра на Таганке. А что он позволяет себе в публичных выступлениях! Таких, как он, надо отправлять в Караганду. Пусть там поработает учителем!
Тут Карякин не выдержал:
– Вы соображаете, что говорите? Учителем работать для вас – все равно что кайлом отбивать породу в лагерях. Можно и идейно невыдержанным? А сами-то вы знаете, что о вас говорят рабочие в Москве?
– А что, что могут обо мне говорить рабочие?
– Да то, что вы на своем месте Хрущеву… лизали, а теперь новому начальству лижете.
Главный «идеолог» Москвы пошла красными пятнами и сдавленным голосом прошипела:
– Товарищи, что он говорит, я всегда с линией партии, я всегда с линией партии!
Исключили его единогласно по двум пунктам: за беспрецедентно грубое поведение на горкоме партии; за идеологически неверное выступление на вечере памяти Платонова.
Однако дело с исключением затянулось. Назначили ему «партийную следовательницу», которая пыталась «найти общий язык». Сначала предложила написать статью против Солженицына. Отказался.
– Ну, тогда напишите о Чехословакии, против чешских ревизионистов.
Он в ответ валяет дурака.
– Тут вот какая закавыка. Вот жена у меня занимается Латинской Америкой, а там двадцать две страны. И я над ней посмеиваюсь. А мне, чтобы узнать одну страну Чехословакию, надо долго разбираться.
– Вы что, издеваетесь?
Готовившим в горкоме документы на исключение Карякина из партии не удалось получить согласие «треугольника» (партком, местком, администрация) в Институте международного рабочего движения, где он работал.
А в институте уперся зампредседателя профкома Владимир Илюшенко: наотрез отказался подписывать документы об увольнении его с работы. «Тройка» не сработала.
Дом наш на какое-то время превратился в своеобразный «штаб поддержки и сопротивления». Приходили писатели. Помню хорошо Борщаговского, который организовал письмо писателей в защиту Карякина в Отдел культуры ЦК КПСС. Пришла секретарь директора института Аза и заверила Юру, что в институте все за него. Однажды пришел совсем новый для нас человек Аскольдов, которому друзья посоветовали обратиться к Карякину. У него, мол, есть друзья в аппарате ЦК, может, что-нибудь придумает. Саша – он стал потом нашим другом – рассказал о своем деле: снял фильм «Комиссар» по мотивам рассказа Гроссмана «В городе Бердичеве». Дипломная работа на Высших режиссерских курсах. Фильм запретили, положили на полку, да еще уволили со студии со штампом в трудовой книжке «профессионально непригоден». А потом исключили из партии.
Собственно, в 1968 году, после ввода наших войск в Чехословакию, покатилась волна исключений из партии «инакомыслящих» творческих людей. А ведь в те годы исключение из партии означало автоматически увольнение с работы и получение «волчьего билета».
Помнится, такая угроза нависла над журналистом и писателем Григорием Свирским. Он прошел войну военным корреспондентом, в начале 1960-х годов написал роман «Ленинский проспект», вызвавший дискуссии, много выступал с критикой советской действительности. Свирский пришел к Карякину посоветоваться. А Юра сказал ему с юмором и почти нежно: «Дорогой мой, тебе с твоим рубильником лучше вообще не соваться в эту стаю антисемитов». Григорий так и сделал. При первой возможности в 1972 году эмигрировал в Израиль, потом уехал в Канаду. Жив-здоров по сей день.
Осенью неожиданно раздался звонок: Карякина вызвали к самому председателю Комиссии партийного контроля при ЦК КПСС Арвиду Яновичу Пельше. Потом мы узнали, что А. С. Черняев, оказавшись однажды в одном самолете с Пельше, попросил за Юру, поручившись за его честность и порядочность.
Надо идти в ЦК, а у Карякина фингал под глазом, и он с похмелья. Накануне много пил, как и вообще в то лето. Привычно тональным кремом замазываю фингал и советую дышать в сторону. Он, как потом мне рассказал, поначалу старался дышать в сторону, а потом вдруг учуял знакомый «перегар», идущий от собеседника. Это как-то упростило дело. Стало возможным не точто говорить на равных, но вдруг почувствовал, что он во всем прав.
Встреча с Пельше прошла идеально.
– Вот вы дружите с Солженицыным. А не знаете, каков он на самом деле. А мы знаем.
Карякин в ответ после долгой паузы:
– Согласен с вами: исключить Карякина из партии за то, что вы всё знали о Солженицыне, а он не знал.
