Там же работала Майя Улановская, человек удивительной судьбы, наша соседка по дому, жена Толи Якобсона. О ней в доме иногда приглушенно говорили: «Она сидела и, кажется, за дело». «За дело»! Дочь репрессированных родителей совсем еще молодой девчонкой вступила в 1949 году в подпольный молодежный антисталинский «Союз борьбы за дело революции». Ребята верили в коммунизм и хотели бороться за справедливость. Подобную стезю избрали и другие московские комсомольцы, друзья-одноклассники поэта Анатолия Жигулина, создавшие в 1947 году «Коммунистическую партию молодежи» – подпольную организацию, целью которой молодые люди видели борьбу за возврат к «ленинским нормам». Поплатились все. Жигулин был приговорен к десяти годам лагерей строгого режима. Майю Улановскую арестовали в 1951 году и приговорили к двадцати пяти годам заключения. Срок отбывала в Озерлаге. Через этот страшный исправительно-трудовой лагерь прошли и писатель Юрий Домбровский, и замечательный сценарист и режиссер Михаил Калик, и актриса Тамара Петкевич, написавшая через много лет удивительную книгу «Жизнь – сапожок непарный».
В феврале 1956 года дело Улановской было пересмотрено, срок заключения сокращен до пяти лет, и ее вместе с другими соучастниками освободили по амнистии. В нашем доме Майя почти ни с кем не общалась, держалась замкнуто, потому что активно участвовала в диссидентском движении – перепечатывала самиздат, составляла «Хроники текущих событий»[20], передавала информацию за рубеж. В 1973-м эмигрировала с мужем и сыном в Израиль.
Но в основном собралась в нашем доме академическая голь перекатная, но какая это была замечательная голь! Первое время мы одалживали друг другу раскладушки (мебели почти ни у кого не было), если гости задерживались. А гости были – позавидовать можно: Наум Коржавин, Аркадий Стругацкий, Николай Шмелев, Юлий Крелин, Эрнст Неизвестный. Приходил и Анатолий Черняев, друг Карякина по Праге, работавший тогда в Международном отделе ЦК. А еще наведывались в Юрину каморку репетировать Володя Высоцкий и Костя Райкин. Володя готовил роль Свидригайлова в «Преступлении и наказании» на Таганке, а Костя постигал тайны подпольного человека из «Записок из подполья» Достоевского, готовя роль для спектакля, поставленного на Малой сцене «Современника» Валерием Фокиным.
Жили мы интересно, весело, хотя порой и впроголодь. Зато все гости приносили с собой выпивку, что меня бесило, и я, не стесняясь в выражениях, нередко выпроваживала этих гостей. Они перемещались в квартиру Жорки Ардаева, сотрудника нашего института, историка-международника, умнейшего человека, доброго малого. Он умудрился в 1952 году, будучи аспирантом МГУ, рассказать друзьям о так называемом «Завещании» Ленина, мало кому известном тогда письме Ленина к съезду партии, содержавшем критику Сталина[21]. Тут-то его и арестовали по доносу за распространение «троцкистской фальшивки» и даже успели сослать в лагерь. По тем временам ему еще повезло. Шаламов отсидел по аналогичному обвинению семнадцать лет.
В 1956 году Георгия Ардаева реабилитировали, и он попал в институт Арзуманяна. О лагерной жизни рассказывал мало, но помнится одна его роскошная байка. Сидят они в камере и время от времени спрашивают у надзирателя: «Когда пожрать принесут?» – «Когда надо, тогда и принесут». «Когда на прогулку выпустят?» – «Когда надо, тогда и выпустят». И вдруг слышат – гудят гудки, паровозы и все, что может. Значит, умер кто-то важный. Вот Жорка и спрашивает у надзирателя: «Кто умер?» «Кому надо, тот и умер», – был ответ. Умер Сталин.
Как-то осенью 1967 года Юра показал мне удивительную фотографию Андрея Платонова. «Смотри, какой олененок!» – сказал почти с нежностью. Я знала, что он часто бывает у Марии Александровны, вдовы писателя. Она и подарила Юре эту фотографию и попросила его написать предисловие к готовившемуся (но так и не вышедшему тогда) изданию «Избранного». В нашем доме, помнится, все читали, передавая друг другу, принесенные Карякиным отпечатанные на машинке «Чевенгур» и «Ювенильное море».
Вот и принялся Карякин за предисловие к Платонову. Писал он всегда трудно, мучительно, даже если тема была ему близка. Точнее, так: чем ближе был ему писатель, материал, тем больше сомнений, мучений, тем труднее он работал. Всегда много вариантов, вычеркивал, вставлял. Машинистки ничего не понимали, перепечатывал сам, иногда просил меня.
Вдруг в начале января 1968 года звонок от Георгия Березко, который был в те годы секретарем Союза писателей СССР: «Знаю, что вы пишете о Платонове. Мы хотим пригласить вас выступить в ЦДЛ». Карякин не особенно вник в смысл приглашения. Просто согласился. Потом из писательского дома уточнили – 31 января. И то ли не сказали ему, что это будет в Большом зале, то ли он пропустил это мимо ушей, в назначенный день собирался на писательский семинар, а попал на вечер Андрея Платонова.
