— Многому придется нам теперь поверить, — грустно сказал Шаброль. — Признаюсь, я жалел о том разговоре, который затеял с тобой в Париже. А теперь хочу его продолжить — и будь что будет!
— Это как же понимать, месье Роллан? Ты сомневаешься во мне...
— Да пойми ты, не сомневаюсь. Но люди покрепче тебя болтают невесть что, когда их допрашивают особенно старательно.
— Нет, нет, Роллан, с этим я не соглашусь никогда. Ты что — допускаешь пытки в советских тюрьмах?
— Почему бы нет, если нам советуют учиться у фашистов? Да взгляни ты открытыми глазами на то, что происходит у нас и у них. Да тут не общность, а некая синхронность, словно один фюрер консультируется с другим и поступает по одному плаву. Пункт первый: недоверие к своим недавним приближенным, необъяснимое отстранение их от должности, затем — исчезновение физическое. Капитан Рем, генерал фон Шлейхер и другие... Затем крупная акция. В Германии — поджог рейхстага, плохо подготовленный суд над большевиками и Димитровым. У нас коллективные процессы «Центров», большое число обвиняемых и плохо проведенное следствие. «Правых» и «левых» уклонистов и троцкистов тебе перечислять не надо. Термидор, предсказанный Беседовским, похоже, начался. У них концлагеря, у нас — Соловки. Методы, похоже, одинаковые, фамилии — разные. Еще данные: большая часть шуцбундовцев, бежавших от немцев в СССР, была передана фашистам. Следом пошла группа антифашистов -евреев, отправленных в гестапо. По-моему, товарищ Сталин твердо решил: во всех бедах большевизма решающую роль играют социал-демократы и их руководители, он их называет предателями. А больше всех, по-моему, ненавидит коминтерновцев.
Тут вспомнился Венделовскому рассказ Цветкова о московской гостинице «Люкс», и он пересказал его Шабролю.
— Как видишь, я недалек от истины. Так что надо серьезно задуматься, как жить дальше... — Он помолчал и добавил, — «...или не жить».
— Ты о чем? Об Иоффе?
— И ты знаешь эту печальную историю?
— Разумеется, хотя осмыслил ее по-настоящему только сейчас...
...Много лет назад — в 1927 году — самоубийство одного из первых советских дипломатов А. Иоффе преподносилось официальными сообщениями как результат неизлечимой болезни, как слабость старого большевика.
На самом деле, дипломат видел, как подавляются любые попытки разобраться в существе споров, ведущихся в партии, как становятся «врагами партии и народа» те, чье мнение не совпадает с мнением генсека.
Выстрелом в висок Иоффе завершил свой спор, вышел из фракционной борьбы, был похоронен с почестями и этим спас свое честное имя от позорной клички «предателя и фракционера». Именно такой выход из ситуации пришел в голову Шабролю в тяжкую минуту.
Но это была лишь минутная слабость. Годы работы за кордоном приучили его не принимать скороспелых решений.
— Нет, мы еще повоюем, дружище, — утешил он Венделовского. — Мы еще нужны своей стране, я уверен. А эти Деревянки, их амбиции, указания — это надо перетерпеть. Наше начальство разберется, не сомневаюсь...
Глава десятая. ПАВЕЛ НЕФЕДОВ И ДРУГИЕ
1
Павел Анатольевич Нефедов теперь частенько покидал почти достроенный дом и уезжал в столицу — шумный многолюдный Асунсьон, где неожиданно для себя нашел много новых друзей и единомышленников.
Да это было нетрудно — среди 50 тысяч жителей города было немало искателей приключений, готовых идти по этой девственной земле за удачей и богатством. Красивые прямые улицы столицы вели к террасообразному берегу реки, поросшему густой тропической зеленью. Эта пышная зелень укрывала и много грязных улиц с полуразвалившимися домиками на окраинах. В Асунсьоне сосредоточилась торговля целой страны. Здесь продавали матэ, кожу, табак, апельсины, ром, маниоку. Шумные базары предлагали все, чем богата природа Парагвая. Вокруг обширных складов и железнодорожной станции как пчелы вокруг улья, роились самые разные люди: именно здесь заводил новые знакомства Нефедов. Тут были и разорившиеся купцы и охотники, давно порвавшие с родными племенами и ушедшие со своих земель: бродяги, нанимающиеся на любую работу за пару бутылок рома, матросы, списанные с кораблей. В Асунсьоне среди торгового люда постоянно толкались многоязычные сезонные сборщики плодов, упаковщики и грузчики, люмпены, выдающие себя за искусных врачевателей всех болезней, торгующие чудодейственными мазями, ядами и травами. Все оттенки кожи, все человеческие типы были представлены здесь — от черного и медно-красного, шоколадного или сиреневого, до баклажанного или цвета кофе с молоком. И немало было здесь белых: многие выходцы из Европы и Северной Америки добрались сюда на южный край земли. Это были главным образом люди, еще сохранившие связь с пароходной пристанью и железнодорожной станцией, чьи знания и навыки механики требовались ежедневно.