«Прямо не лицо, а маска, — подумала вдруг с отвращением Надежда. — Черт меня дернул прийти сюда, к этим ненормальным». Она с тоской посмотрела в окно. Было еще не очень поздно, и огни на площади еще не зажглись. Были сумерки, разрезаемые только лучами фар от проезжающих по площади машин. Слышались гудки тепловозов вдалеке, на железнодорожных путях, и даже доносился невнятный гул с вокзала — слова трансляции диспетчера, скрип тормозов подъезжающих машин.
«Уйти отсюда поскорее и пойти туда, — подумала Надя. — Там много людей, там безопасно. А тут… Нет, напрасно я пошла с этой ненормальной…»
— Я, пожалуй, пойду, — сказала Надежда. — А то я боюсь опоздать на поезд.
— Вы не волнуйтесь, — вдруг ответил Сергей, поворачиваясь. — Я же сказал вам: с вами не будет никаких проблем, — в руке его что-то сверкнуло, и Надежда Владимировна отшатнулась.
Ирина сзади сделала шаг и как бы прижалась к ней своим телом. Теперь Надя не могла пятиться назад. Сзади за плечи ее держала Ирина.
Все, что произошло, заняло несколько мгновений — секунды три… Сергей вплотную приблизился к Надежде Владимировне и заглянул в ее испуганное лицо. Как будто хотел убедиться в том, что бедная женщина напугана до чрезвычайности.
— Вот так, — сказал он тихо и, положив одну руку на горло оцепеневшей Надежды Владимировны, приставил к открытой шее длинный и широкий нож. Он примерился, посмотрев, правильно ли войдет лезвие. Потом удовлетворенно прошептал: — Хорошо, — и с этими словами погрузил лезвие глубоко в горло женщины. Нож был кухонный, из японского набора кухонных ножей для рубки и резания мяса.
После последнего подорожания один такой нож стоит в фирменном магазине семьдесят семь тысяч рублей. Но Сергей купил его, потому что нож ему очень понравился. Это было как раз то, что нужно. Одним махом можно перерезать нежное девичье горло…
Весь следующий день я бродила по городу. Я смотрела на дома и улицы Белогорска и впервые с тех пор, как уехала отсюда, тоска по родным места, защемила мне сердце.
Может быть, это потому, что прежде у меня был муж, был дом, где меня ждал любимый человек. Теперь же я лишилась этого, а, значит, лишилась опоры. Тех новых корней, которые сумела вырастить там, в другом месте. Человек должен иметь корни, то, что притягивает его.
Я приезжала сюда прежде, точно так же могла пройтись по улицам, встретить старых знакомых. Я видела то, что окружало меня в детстве, я говорила с людьми, которых знала, когда была еще девочкой. Они что-то говорили мне, я кивала головой, сочувствовала, сокрушалась, соглашалась или возражала…
На самом деле я внутренне оставалась совершенно холодна. Меня не касалось все это. Я точно знала, что у меня есть мой собственный дом, далеко отсюда. Там меня ждет мой муж, мои собственные проблемы, мои знакомые…
Сейчас ничего этого у меня не стало. Вероятно, поэтому мои ощущения в тот день были как бы целиком из моего прошлого, манили меня, притягивали. Как написал поэт Валерий Перелешин: «Это сердце мое возвращается к милым пределам…»
Нет, не случайно Перелешина — бразильского затворника — назвали «лучшим русским поэтом Южного полушария»…
Мама уже смирилась с тем, что я отказалась сидеть с ней дома. Она постаралась понять меня. Не знаю, насколько это у нее получилось, но, во всяком случае, мама сделала вид, что не возражает против мои постоянных отлучек.
— Только береги себя, — говорила она мне, провожая из дома. — А то все только и говорят, что об этих убийствах ужасных. Страх-то какой напал на людей!
«Эх, мама, — подмывало меня сказать. — Еще не так бы все заговорили, если бы узнали всю, полную правду. Ее пока знают только несколько милиционеров, пара чиновников, Павлик и я — твоя дочка. Но я пока не могу тебе рассказать».
Конечно, начальство правильно решило, что не стоит понапрасну объявлять о людоеде. Мало ли к чему это может привести…
Бедняга Франц — какой этой будет для него удар. Все-таки хорошо придумал Павлик, что нужно нам сегодня пойти к нему. Пусть он на своих танцульках будет не один.
Я понимала при этом, что отчасти Павлик преследует и свои собственные, так сказать, корыстные цели. Судя по его глазам, какими он смотрит на меня, и по его редким, но метким репликам, он всерьез изготовился исполнить свое юношеское желание и «прибрать меня к рукам»… Так что поход в клуб мог иметь для Павлика и еще один смысл.
Он же должен был найти какой-то предлог, чтобы вытащить меня куда-то. Разговоры в кабинете прокуратуры не способствуют флирту…
Что ж, я не была против. В конце концов, почему бы и нет? Теперь я свободная женщина и могу распоряжаться собой. К сожалению.
Даже если Павлик жестоко ошибается и наш намечающийся роман ни к чему не приведет, все же это поможет мне развлечься. И не как-то по-дурному, а просто почувствовать себя женщиной. Мне это необходимо.
