Я встала и села рядом с ним. Я ощущала опустошение внутри себя. Меня била легкая дрожь от пробужденного и неудовлетворенного желания, от досады. Сильно болела голова, и во всем теле чувствовалась слабость.
— Давай я провожу тебя домой, — сказал наконец Франц. — А то уже поздно, и все равно мы ничего не достигнем.
Я не стала возражать, и мы вышли на улицу.
Перед этим Франц предложил мне выпить еще рюмочку, но я отказалась.
— А я выпью, пожалуй, — сказал он и налил себе из другой бутылки.
Действительно, до моего дома тут оказалось недалеко, если идти напрямик. Я не знала прежде этой дороги.
Когда мы подошли к моей двери, Франц на секунду остановился и привлек меня к себе. Мы поцеловались. Губы его пахли виноградом — вероятно, он пил коньяк.
— Прости меня, — еще раз сказал он, когда мы оторвались друг от друга, тяжело дыша. — Мы еще увидимся с тобой? — В голосе его прозвучал целый букет чувств, от вожделения до мольбы…
Я промолчала и взялась за ручку двери, отвернувшись и стараясь не смотреть на лицо Франца. И не показывать свое.
Несмотря на все опасения за мою безопасность, мама уже спала. Я поняла это по ее ровному дыханию, которое услышала через полуоткрытую дверь ее комнаты.
Я сняла с себя жакет, который пришлось застегнуть на все пуговицы, когда мы выходили от Франца. Но и это не помогло, так как блузка была разорвана совершенно и голые груди болтались и замерзали на ветру. Я пыталась придерживать края блузки рукой, но безуспешно.
Я сняла эти висящие лоскуты с себя, с сожалением посмотрела на дорогую английскую блузку и подумала, что теперь, когда я стала одинокой незамужней женщиной, такие дорогие вещи мне не по карману. После этого запихала блузку поглубже в мусорное ведро, чтобы мама утром не увидела и не привязалась с расспросами, как будто я маленькая девочка и вернулась со своего первого свидания.
Та же участь постигла и разорванный бюстгальтер, который я, уходя от Франца, подняла с пола и засунула в сумочку, надеясь, может быть, еще исправить сломанную застежку…
Потом пошла в душ и долго стояла под ним, стараясь осмыслить происходящее. Вода была горячая, струи скатывались по мне, омывая мое тело.
«Вот так всегда бывает с такими женщинами, — подумала я с досадой. — Когда изголодаешься и готова переспать с первым встречным, кто только протянет к тебе руку, так все и выходит. По-дурацки… Нечего было соглашаться. Тогда и не было бы ничего этого, постыдного и неприятного».
Соски моих грудей все еще были твердыми от пережитого возбуждения. Я погладила их, а потом со злостью ущипнула.
«Не будешь больше распускаться, — сказала я себе при этом. Мне хотелось сделать своему телу больно, наказать его. — Так тебе и надо! — добавила я, с раздражением разглядывая себя в зеркало. Потом я вспомнила Франца и вновь испытала острое чувство жалости к нему. — Бедняга, — с состраданием подумала я. — Он так много пережил… Такое страшное потрясение. А потом еще и такое разочарование. Он попытался расслабиться, снять напряжение, но и этого у него не получилось… И этого судьба ему не подарила сегодня… Что же тут удивительного, что он оказался несостоятельным? Нервная система ведь не железная… Он еще совсем не пришел в себя, хоть и храбрится и держится внешне молодцом».
Я вытерлась и легла в постель. Немного поплакала. О Франце и немножко о себе.
К концу дня я уже сильно устал и измотался. Единственным, что меня подбадривало и как-то примиряло с жизнью в тот момент, было сознание того, что скоро наступит вечер и придет Марина.
Столько лет я думал о ней, вспоминал ее, и вот, наконец, она приехала сюда, в Белогорск.
А приехав, в первую же нашу встречу сказала, что развелась с мужем. Может быть, это она случайно сказала, просто у нее вырвалось, но мне хотелось думать, что Марина делала мне намек на то, что теперь свободна и дорога для меня открыта.
Наверное, я действительно однолюб. Есть ведь такие мужчины. Наверняка я не один такой, ведь иначе и слова такого в народе не придумали бы.
Я полюбил Марину еще в школе, но она на меня никогда не обращала внимания. Это, конечно, и моя вина. Правильно говорят: «Не имей сто рублей, не имей сто друзей, а имей наглую морду…»
Я никогда не имел «наглой морды». А когда набрался храбрости и все же сказал Марине о своем к ней отношении, оказалось, что я опоздал и она все равно уезжает…
Мне вообще-то было трудно это сделать. Я имею в виду — сказать ей о своем чувстве. Но я добросовестно уговаривал себя. Я говорил себе: «Павел, ты должен поступить как мужчина. Настоящий ты мужчина или нет? Если настоящий — то должен перестать бояться и сказать прямо Марине все. А если ты так и не решишься этого сделать — значит ты не мужчина и не достоин ее. Значит, все правильно и так и суждено тебе остаться без нее».
Лучшим временем для такого объяснения мне показался выпускной вечер в школе. И я собрался с духом и сделал то, что собирался.
