Но, как я уже говорил, было поздно. Марина ответила мне равнодушно, что она уезжает поступать в университет и больше не вернется. И добавила, что в этой ситуации не видит смысла морочить мне и себе головы.
Что ж, она была всегда серьезная девушка. За те ее слова я зауважал ее еще больше.
«Сам дурак, — сказал я себе. — Нужно было раньше поговорить. Может быть, тогда все и повернулось бы иначе».
Марина уехала, потом уехал и я. Многие наши соученики разъехались по всей стране. В нашем Белогорске учиться было негде, и поэтому каждый выпускник школы принужден уезжать из родного дома на несколько лет.
Потом многие возвращаются. Вернулся я, вернулись Франц и еще несколько человек.
Марина не вернулась. Она жила теперь в областном центре, и я знал, что она вышла замуж и работает в газете. Иногда мне даже попадались ее статьи.
Кто-то скажет, что это просто дебильство — в таких обстоятельствах продолжать любить ее и на что-то надеяться. Это просто глупо, если смотреть со стороны…
Но мне не удавалось ее забыть. Может быть, я и рад был бы забыть, но ничего не получалось.
Родители несколько раз заводили со мной разговор о женитьбе. Делали они это очень осторожно, даже, можно сказать, тактично. Откуда им было знать причину, отчего сын в свои двадцать восемь лет не только не женат, но даже не имеет женщину?
Они боялись худшего. Это я замечал по их украдкой бросаемым на меня тревожным взглядам.
Папа однажды даже завел со мной разговор о моей службе в армии.
— Ты, сынок, не служил ли на атомных объектах? — спросил он. — Может быть, на ядерных испытаниях пришлось побывать? Ты мне об этом никогда не говорил. Я понимаю — это, наверное, военная тайна… Или все-таки было что-то такое?
Мне стало жалко своих стариков. Бог знает, что они там себе думают и как беспокойно обсуждают меня.
— Знаешь, папа, — сказал я тогда в ответ. — Я прекрасно понимаю, что ты меня об этом спрашиваешь по одной простой причине. Вы с матерью думаете, что я потому не женюсь, что облучился и стал импотентом.
— Ну что ты, — забеспокоился отец, и глаза его забегали. Он даже покраснел, но я успокоил его.
— Да нет, я все прекрасно понимаю, — сказал я. — Это действительно выглядит странно. Особенно в наше время, когда все трахаются друг с другом направо и налево… Но у меня проблема состоит в другом. Я никакой не импотент.
И мне пришлось рассказать отцу о том, что я несколько раз пробовал заниматься любовью с женщинами. И делал это вполне удовлетворительно и даже испытывал удовольствие. И, наверное, приносил удовольствие этим дамам.
Но каждый раз после этого испытывал ощущение потраченного зря времени. Я понимал, что хочу, очень хочу быть с женщиной. Хочу спать с ней пять раз в день и пять раз за ночь… Хочу обнимать ее, гладить, ласкать. Но все это я хочу делать только с одной единственной женщиной на свете. А именно — с Мариной.
И другие женщины мне просто ни к чему.
Отец меня понял, пожал плечами, и больше мои родители не возвращались к этой теме.
Наверное, такое влечение только к одной определенной женщине — это нечто сродни мании, психической аномалии…
Наверное, это так. Но что же я могу сделать с этой аномалией? Она моя неотъемлемая часть, эта аномалия…
Как-то на заре «перестройки», когда я еще работал в КГБ, у меня состоялся неожиданно интересный разговор с пресвитером одной общины.
Я пригласил его к себе по делу. Мы некоторое время беседовали с ним о разных интересовавших меня проблемах. Пресвитер был сухой старик лет шестидесяти, гладко выбритый, в стареньком, но аккуратном костюме с галстуком. Держался он желчно, язвительно, и вообще только и ждал, когда я закончу разговор.
В общем-то я понимал его. Как ему следовало держаться с офицером КГБ после всего того, что происходило между КГБ и религиозными конфессиями в этой стране в течение семидесяти лет? Хорошо хоть сдержался и в морду не плюнул. И на том спасибо.
Так вот, в конце концов он все же не удержался и стал говорить обличительные речи о том, что мы все погрязли в разврате и что даже власть предержащие живут во грехе.
Почему-то его больше всего беспокоил плотский грех. Он говорил о том, что мужчины и женщины развратничают, живут без брака, изменяют мужьям и женам, и так далее.
И тут я вдруг обиделся и сказал ему, что я совсем не такой и веду иной образ жизни. И рассказал о том, что с юности люблю одну женщину и не изменяю ей, хотя ее это совершенно не интересует и вообще она давно и счастливо замужем.
Не знаю даже, отчего это меня прорвало вдруг. Никогда и никому я этого не рассказывал, и вот…
Но должен же человек хоть раз в жизни кому-то рассказать откровенно о главной проблеме, которая его мучает. Должен же человек хоть раз с кем-то поделиться…
Мне почему-то показалось, что этот желчный пресвитер должен меня хорошо понять. Он слушал меня молча, не перебивая и, видимо, удивляясь, отчего это незнакомый офицер вдруг разоткровенничался с ним. Он только постукивал пальцами по столу и как бы погрузился в дремоту.
— Так, говорите, она замужем? — спросил он потом, когда я все сказал и смущенно замолчал.
— Замужем, — подтвердил я.
