Он попрощался с Урбаном и вернулся в кабинет. Техник уже закончил свою работу. Глушичка услышал, как переводчик перевел слова Брауна:
— Теперь, я надеюсь, все?
Однако это было скорее утверждение, нежели вопрос. Поймав на себе взгляд Йонака, Глушичка отрицательно покачал головой. Поняв, что Урбан Брауна не узнал, Йонак решил подойти к американцу с другой стороны:
— Еще один момент. По дороге с Высоких Татр вы фотографировали в местах, где это запрещается делать соответствующими дорожными знаками. Поэтому сдайте нам все имеющиеся у вас пленки.
Лицо Брауна застыло, рука с длинными пальцами скользнула к ноге, где он поставил маленький портфель. Неприятный голос попросил переводчика перевести фразу еще раз. Внимательно слушая перевод, Браун взглядом прищуренных глаз оценил выражение лиц присутствовавших в кабинете людей и не нашел в них каких-либо признаков уступчивости.
— Я ничего запрещенного не фотографировал. Я протестую! Это чистый вымысел!
— Господин Браун, как вы докажете, что говорите правду?
— Но позвольте?! Разве вам мало моего слова? Слова гражданина Соединенных Штатов.
— А если мало? Какое доказательство вы нам можете предъявить, кроме вашего слова? У меня есть причины подозревать, что вы засняли на свои пленки то, что фотографировать у нас запрещено.
— Я требую защиты. Вы еще за это ответите! Свяжите меня с нашим послом.
— Вы требуете этого уже во второй раз. Но это ведь не доказательство. Посол наверняка посоветует вам то же, что и я. В ваших же интересах.
— Конечно! Я ведь совсем беспомощен! Отдан вам на растерзание! Ну допустим, что я дам вам эти пленки. Но зачем они вам, если я даю честное слово, что нигде в запрещенной зоне не фотографировал?
— Не драматизируйте, господин Браун. Вы хорошо знаете, что у нас с пленками работают хорошие специалисты и они ни в коем случае не пострадают. Я перефразирую ваш вопрос: чего вы боитесь, если ваши пленки при проявлении не будут повреждены и если, по-вашему, в них нет ничего, касающегося нашей государственной тайны?
Американец понял, что опять проиграл спор за неимением надлежащих аргументов. Он махнул рукой и начал вытаскивать из портфеля пленки в кассетах.
Йонак кивнул Дуде, чтобы тот ему помог. Майор сделал это по-своему: перевернул вверх дном портфель над столом и высыпал все его содержимое. При этом он основательно простучал его, осмотрел со всех сторон и только потом начал складывать вещи назад. Кроме пленок, которые он положил перед Йонаком.
— Ну вот, — произнес Йонак, — семь пленок марки «Агфа», запомните, господин Браун. Это будет в протоколе, который вы подпишите в гостинице: мы привезем его вам туда.
Американец с полной покорностью судьбе смотрел на Йонака. Он был здесь уже более двух часов и за это время мысленно несколько раз поменял свои первоначальные планы. Прошла и его нетерпеливость. Зато нетерпеливость Глушички возрастала с каждой минутой. Такое чувство охватывало его всегда, когда он что-то недопонимал.
Он уже догадывался, что Йонак отпустит Брауна. И знал при этом, что с Брауном не все в порядке, несмотря на то что Урбан не признал в нем стрелявшего в него агента. Между тем руководитель группы, которая в течение допроса основательно обследовала машину Брауна, сообщил условленным способом, что осмотр принес интересные результаты. Группу инструктировал Йонак, так что Глушичка не стал интересоваться деталями обыска. Он полагал, что именно из-за этих «интересных результатов» Браун должен был бы остаться под присмотром.
Прощаясь с Брауном и Келли, он заставил себя улыбнуться. Когда за ними закрылась дверь, он, взволнованный, повернулся к Йонаку:
— Послушай, что мы делаем? Я думаю, что у нас есть все основания задержать его. Оснований у нас вполне достаточно. Но мы его отпустили!
— Спокойно, Виктор! Он останется под наблюдением, но это не означает, что он должен сидеть здесь. Теперь от финала нас отделяют всего несколько часов.
— Мы рискуем.
— Я знаю, но иногда приходится и рисковать. Я верю, что ребята не сделают ошибки, в противном случае мы можем проиграть. Но мы должны им верить, иначе нельзя… Ты тоже какой-то возбужденный, — обратился он к Дуде, едва тот появился в дверях. — Мы не совершили никакого опрометчивого поступка. И через несколько часов, — сказал он, выбивая трубку в пепельницу, — дело будет закончено. Который час? Половина четвертого… Теперь из-за одних только пленок он не будет знать покоя, вот увидите.
Высокие железные ворота остались открытыми после того, как белая машина с номером МНК 56-969 выехала со двора. Браун с такой силой сжал руль, что побелели суставы пальцев. Лицо его стало бледно-восковым. Рядом с ним неподвижно сидела Келли. Когда они выехали на широкую улицу, ведущую к центру города, Браун дал выход своей злости. Он ругался, плевался, проклинал все и вся. Келли хотела спросить его, что случилось, почему его так долго держали, но едва она открыла рот, как он прикрикнул на нее, чтобы она молчала.