Геральт достал стилет, поддел несколько капель налёта на кончик лезвия. Встал, попятился. Они вышли вместе с лекарем.
— Вы видели, — лекарь стянул маску, вытер лицо. — Вы видели своими глазами. Это сверхъестественная сила, чёрная магия, а может, и что похуже, какой то демон или вроде того… А моя трость и перчатки на полу, вы видели? Мне пришлось снять их, бросить, потому что жижа попала на них и стала расти, я едва успел… Да что я вам… Взгляните на свой нож.
Капельки мази, взятые на самый кончик стилета, теперь покрывали уже почти всё лезвие. Мазь жила, пучилась, вытягивала извивающиеся щупальца.
— Когда это полностью покроет и удушит тех людей, — мрачно сказал лекарь, — то может двинуться дальше. Искать новых жертв.
— Нет, — покачал головой ведьмак. — Потому что это действительно выглядит как колдовство проклятия, сглаза или порчи. Оно наложено только на них, на тех, что в этом доме. Колдовство убьёт их и на том прекратится.
— Но их убьёт, говорите. Значит, для бургомистра и его близких спасенья нет. Ну, что ж, в таком случае я посоветовал бы всё-таки сжечь дом.
Они вместе сошли в двор. В подворотне застали они сумятицу. И связанную девушку с разбитым носом, которую приволокли на верёвке. Лет пятнадцати, а то и менее.
— Проклятие, — разглагольствовал один из горожан, тот, который держал девушку на верёвке, — всем известно, снимается только смертью того, кто проклятие наложил. С той девкой, кою мы вздёрнули, промашка вышла, потому что она висит, а проклятие всё ещё действует. Но та девка была знахаркой и зелейницей, так что невелика потеря, нечего горевать. А вот эта, другая, той знахарки сродница, она-то уж точно виновата, а кто ж, если не она. А ну, давайте её на виселицу! Вот увидите, её смерть проклятие снимет.
— А ну как не снимет? А если опять неповинную повесим?
— Дом надо сжечь, — вмешался лекарь. — Сжечь. Это единственное спасение.
— Охренел? Застройка тесная, полгорода спалим!
— Так что же делать?
— Вот же ведьмак! — вскричал седобородый. — Затем и гонца посылали, так ведь? По ведьмака, верно? Ведьмак и пришёл к нам! Он в колдовстве понимает! Его послушаем…
— Ведьмак-то ведьмак, — прервал его некто тощий, весь в чёрном. — Да уж больно молод. Поди и не умеет ничего?
Геральт не счёл нужным отвечать.
Этот, в чёрных одеяниях, подошёл к Геральту, очень близко. На шее у него, на цепи, весел какой-то священный знак.
— Здесь не ведьмак-молокосос надобен! — от него страшно разило сегодняшней водкой и вчерашним перегаром. — Тут молитва надобна!
— Вы с утра молились, святой отец, — гневно ответил седобородый, — и никакого не было толку. Господин ведьмак, что скажете? Берётесь ли помочь?
— Помочь? — снова дохнул водкой жрец. — Он? Интересно, как. А по правде, даже и не интересно, потому что тьфу на него. Молитва. Только молитва, говорю я вам. Но сначала девку повесить!
Седобородый, явно важная шишка в городском совете, пошептался с другими.
— Мы нанимаем вас, молодой ведьмак, — объявил он, наконец, — Мы, то есть здешняя власть. За триста марок. Но получите вы их только в том случае, если дело сделается. Ну, в смысле, если будет результат.
— Это ясно. Я принимаю заказ.
— Если помощь какая надобна, мы поможем, всё дадим, ни в чём не откажем. Одно лишь слово, чего желаете?
Ведьмак указал на девушку.
— Её.
Ему не пришлось ни далеко ходить, ни долго искать. Помог, как всегда, полезный в таких случаях эликсир Трясогузка. И наблюдение за капелькой мази на лезвии стилета.
— Там, у ручья, — спросил он у девушки, всё ещё бредущей за ним. — Чьё это хозяйство? Говори громче, я тебя не слышу.
— Красильщицы… Раньше…
— Спасибо. А теперь беги домой. И не попадайся им больше!
Изба стояла на самой окраине — окраине бедноты — городка, среди ольх, над ручьём. Если «раньше» это был дом красильщицы, то оное «раньше» было очень давно. Не видать было сохнущих пучков шерсти и пряжи; на стоящих рядком на крыльце горшках, давно заброшенных, высохли и выцвели потёки краски.
Он вошёл. Дверь скрипнула. В сенях паутина легла ему на лицо, немного, видать, в последнее время гостей заходило в этот дом. Повсюду горшки, котелки и прочий снаряд красильни. Пахло уксусом.
В избе было светло и неожиданно опрятно.
В плетёном кресле-качалке сидела женщина. На вид лет сорока. Но он мог и ошибиться.
Минуту они молча смотрели друг на друга.
— Я вижу смерть у тебя на лице, — сказала женщина. — Я не обманывалась, — продолжила она, не переставая тихонько раскачиваться. — Я знала, что придёт кто-то вроде тебя. Да и городские могли выследить меня… Может, лучше такой, как ты.
Он не ответил. Она долго молчала, потом опять заговорила.
