Маркиза почувствовала под собой тепло и влагу, поняла, что описалась в постель от страха. Она застонала, закрыла глаза, почувствовала, как что-то страшно сдавило ей горло и грудь.
Когда она через мгновение открыла глаза, не было уже ни ведьмака, ни медальона. Всё хорошо, подумала она, пытаясь вдохнуть стиснутым горлом, они ничего мне не сделал, испугался, сбежал. Я ещё до него доберусь, подумал она, он ещё пожалеет…
Я ещё жива, подумала она.
И умерла.
…Людей следует либо ласкать, либо изничтожать, ибо за малое зло человек может отомстить, а за большое — не может; из чего следует, что наносимую человеку обиду надо рассчитать так, чтобы не бояться мести.
Никколо Макиавелли, Государь
Шёл дождь, мелкий, но шёл очень долго, и этого хватило, чтобы узкие переулочки речного порта Пяна превратились в топкое болото. Тут и там в грязи лежали доски, благодаря которым считалось, что можно передвигаться по городу, не опасаясь завязнуть в грязи. Но доски, однако, были разбросаны так далеко друг от друга, что прыжки по ним напомнили Геральту Каэр Морхен и ведьмачьи тренировки на «гребне».
Прыгнув раз пятнадцать, он нашёл, наконец, то, что искал. Лачугу с замшелой гнилой соломенной крышей и прилегающую к ней конюшню. Дверь лачуги украшал пук соломы.
Геральт толкнул дверь, перекошенную и неподатливую. Глубоко вдохнул и вошёл. Нащупал в темноте и отодвинул заскорузлую от грязи рогожу.
Внутри, в слабо совещённом коптилками и свечами полумраке сидели за столами несколько мужчин. За примитивной стойкой корчмарь протирал передником пивную кружку.
Геральт откашлялся и сплюнул на пол. И стал ждать.
— Звать как? — захрипел после долгого молчания самый ближний из мужчин, смерив Геральта злым взглядом из-под густых седых бровей.
— Эсау Келли.
— Годится. Твоя очередь будет после Любодрога. Вон того, что там сидит.
— Ясно.
Геральт сел за стол в углу. Он уже хорошо познакомился с их нравами.
Местами встреч ищущих работу охранников обычно были трактиры и обычно самого низшего пошиба, расположенные на окраинах городов, в местах безлюдных, мерзких и опасных. Условным сигналом и знаком, что это здесь, служил повешенный на двери пук соломы.
Вошедшего ошеломляла, словно удар тарана, тяжёлая вонь дешёвого пива, пота, мочи, чеснока, капусты, заношенных портянок, старых сапог и чёрт знает чего ещё. Полагалось вынести это не моргнув глазом, войти смело, давая понять, что он того же поля ягода.
У охранников были свои привычки и обычаи, некоторые прочти ритуального характера. Входя впервые в трактир, следовало смачно харкнуть на посыпанный опилками земляной пол. Это был знак принадлежности к цеху. А если войти хотел чужой, у него отбивали охоту. Иногда весьма решительно и жестоко.
Тому, кто продемонстрировал знание обычаев, позволяли остаться. Ему указывали, кто последний в поиске работы и за кем будет его очередь. Потом можно было делать, что хочешь. Или сесть в углу и ничего не делать. Геральт всегда выбирал именно это. Оглядевшись, садился и соблюдал обычаи.
К самым странным можно было отнести хоровое приветствие чихнувшему: «Чтоб ты и обоср…ся заодно!». Когда кто-либо поднимал тост за короля, следовало встать и выпить. Вопрос, за какого короля, считался бестактным, за это следовало наказание — главным образом словесное. А в случае посещения уборной по малой нужде следовало быстро произнести формулу: «Заказываю на ворона!», тем, которые формулу не сказали, поливали мочой башмаки и штанины.
Братство посиживало себе в трактире, напивалось до изумления, болтало, вспоминало былые успехи и неудачи, заработки и траты, играло в кости, дремало, опершись о стену или положив голову на стол, а то и просто сидело неподвижно, уставившись в пустоту.
Время от времени — очень редко — кто-то входил и громко объявлял, сколько человек нужно, для какого дела и почём. Счастливцы, чья очередь пришла, уходили — либо уступали очередь следующим, а сами оставались в ожидании более выгодного предложения. Часто бывало, что кто-то покидал и трактир, и свою очередь, решив искать счастья в другом месте.
Время от времени приходил кто-то новый. Геральт не выказывал никаких признаков интереса, но следил бдительно.
