Когда царь на следующий день после объявления Германией войны России объявляет о вступлении России в войну, устроив благодарственный молебен в Зимнем дворце, а затем выходит к народу на балконе Дворцовой площади, он видит, что площадь полна митингующими патриотами. Его призыв защищать русскую землю, как в 1812 году «с мечом в руках и с крестом в сердце», в соединении с торжественным заявлением, что «мир не будет заключен до тех пор, пока последний враг не покинет русскую территорию», вызывают бурю восторга. Забыта любая критика в адрес правительства, забыта пропасть между разрозненными партиями и оппозицией в Думе — всех объединило в этот момент одно чувство — чувство единения с Россией. Поднимаются флаги с государственным гербом, портреты царя и иконы. Люди опускаются на колени, слышны молитвы и гимн «Боже, царя храни».
Бывший министр Витте — один из немногих, кто активно протестует против вступления России в войну, но при этом не может предложить альтернативы в связи с вторжением немцев. Со свойственным ему пессимизмом он понимает, что война при любом исходе будет иметь катастрофические последствия для России: «Эта война — сумасшествие! (…) Ни один мыслящий человек не может ничего понять в этом пылком и тщеславном балканском народе, сербах, которые не имеют ничего славянского в крови, а являются всего лишь окрестившимися турками. (…)
Чего мы можем ожидать от этой войны? Расширения территории? Не достаточно ли велика империя Его Величества? Нет ли у нас у самих в Сибири, Туркестане, на Кавказе и в России бесконечных пространств, которые еще не исследованы? Захваты? Восточная Пруссия? Не достаточно ли у царя немцев среди его подданных? Галиция? Она полна евреев! Константинополь, „водрузить крест на святой Софии“[63], Босфор, Дарданеллы?
И даже если мы, что было бы нереально, будем исходить из абсолютной победы, а Гогенцоллеры и Габсбурги стали бы настолько малы, что молили бы о мире — это означало бы не только конец германского превосходства, но и провозглашение республик по всей Европе. Что было бы одновременно и концом царизма.
Я предпочитаю промолчать о том, что мы можем ожидать в случае поражения…»
На следующий день после покушения в Сараево журналист петербургской газеты «Биржевые ведомости» спросил у Распутина, что он об этом думает. Может, он ожидал от «старца», которому приписывают свойства провидца, чего-то большего, но услышал следующий комментарий Распутина: «Ну что может Григорий Ефимович на это сказать, братец? Его (Франца Фердинанда) только что убили. Здесь больше ничего не поделаешь. Нельзя повернуть ситуацию назад, даже если много плакать и рыдать. Можно делать, что хочешь. Каждому придет конец. Такова судьба.
Что касается гостей из Англии в Петербурге[64], то есть причина для радости. Хорошие предзнаменования. Своим крестьянским умом я полагаю, что это большое дело — дружба между Россией и Англией. Союз между Англией и Россией, мой голубок, который находится к тому же в союзе с Францией, это не мелочь. Это не мед для врага, а грозная сила, действительно нечто хорошее.
И хорошо еще, что Священный Синод решил послать ректора Петербургской духовной академии Анастасия, архиепископа Финляндского Сергия и профессора Соколова в Англию, чтобы познакомиться с сегодняшним положением англиканской церкви. Я нахожу сближение между православной и англиканской церковью возможным и даже необходимым. В остальном обсуждать это — не наше дело. Для того есть более умные, чем мы…»
Когда Распутин объявляет себя врагом войны, это, конечно, далеко от политических размышлений и соответствует естественному восприятию любого человека, особенно, крестьянина, для которого война означает, что на сельскохозяйственных работах не будет мужчин.
После этого интервью Распутин уезжает, как и каждое лето, в Покровское. На следующий день после его прибытия, 29 июня 1914 года, в три часа дня он выходит из своего дома, чтобы зайти к почтальону. Но его останавливает невзрачная женщина и низко кланяется — невысказанная словами просьба нищего.
В то время, когда Распутин достает для нее мелочь, женщина вынимает спрятанный под широкой одеждой кинжал и вонзает его Распутину в нижнюю часть живота. Распутин с криком бросается в сторону своего дома, зажимая левой рукой рану, при этом правой рукой успевает схватить палку и отбивается ею от преследующей его женщины до тех пор, пока та не отстает. Когда ее схватили крестьяне, тут же сбежавшиеся на шум, она кричит: «Я убила антихриста, антихриста я убила!»
Распутину сначала перевязали рану дома. Через восемь часов приехал врач из Тюмени и ночью, при свете свечи, зашил рану. Белый, как мел, Распутин, находясь в полном сознании, без устали бормочет одни и те же слова: «Я выкарабкаюсь. Я не умру, я не умру…»
Он просит отправить телеграмму царской семье:
«Какая-то баба пырнула меня ножом. Бог даст, я выживу. Григорий».
Ответ приходит с обратной почтой.
«Глубоко взволнованы тем, что произошло. Молимся от всей души».
Царица ошеломлена. Она просит царя написать письмо министру внутренних дел:
