Понимая, что уже не заснет, Лилли-младший все-таки еще полежал в кровати, и лишь когда рассвело, медленно, по-стариковски, встал, двигаясь на ощупь, мягко и почти беззвучно, точно тень. Минуя уборную, он первым делом направился к лестнице на первый этаж. Жена окликнула его, спросила, куда он идет, но он и сам толком не знал, только что-то влекло его вниз; спустясь, он зачем-то открыл дверь. Двери было две, одна отворялась вовнутрь, вторая, сетчатая, наружу. Но сетчатую дверь удалось приоткрыть лишь слегка, градусов на тридцать – что-то ей мешало. Как наступило лето, они снова стали ею пользоваться и повесили на нее занавеску как раз на такой высоте, чтобы закрыть обзор с улицы. Из-за занавески старик не видел, что загораживает дверь, пришлось протискиваться в дверную щель. Оказалось, снаружи стояли две большие картонные коробки, та, что поближе, под козырьком, закрыла проход, ту, что подальше, уже намочило дождем. Старик хотел было перетащить вторую коробку в сухое место, попытался ее сдвинуть – ни в какую, словно каменную глыбу толкнул; он снова протиснулся в щель, отыскал дома кусок клеенки и накрыл им коробку от дождя. Только тогда он заметил, что на первой коробке под каменным бруском, которым они обычно подпирали дверь, лежит письмо.
Старик развернул его. Письмо было от Залеского.
Вот что он писал:
Дорогой господин ректор!
Я уехал. Не хочу никого беспокоить, поэтому прощаюсь письмом. Прошу меня за это извинить.
То, о чем я должен написать, касается Цзиньчжэня: держать эти мысли при себе не хочу, поэтому – делюсь. Во-первых, желаю ему поскорее поправиться, во-вторых, надеюсь, вы сумеете как следует позаботиться о его будущем, чтобы мы (человечество) смогли в полной мере оценить и применить его талант.
Откровенно говоря, с таким талантом лучше всего погрузиться в теорию, в какую-нибудь сложную задачу из области чистой математики. Но тут кроется подвох. Подвох в том, что мир изменился, люди нынче гонятся за быстрым успехом, мгновенной выгодой, пекутся только о практической пользе, теория мало кому интересна. Это абсурд – все равно что заботиться лишь о телесных удовольствиях, забывая о радостях духовных. Но мы не в силах это изменить, так же, как не в силах изгнать демона войны. Раз так, возможно, Цзиньчжэню и уместнее, и полезнее заняться прикладной наукой. Работая над насущными вопросами, можно добиться влияния, тебя будут подталкивать вперед, исполнят все твои желания, утолят любые соблазны; но как только труд будет окончен, твое детище выйдет из-под родительского контроля – может быть, оно сделает мир счастливее, а может, принесет беду, счастье это будет или несчастье, от тебя уже не зависит, тебе остается лишь наблюдать со стороны. Говорят, Оппенгеймер теперь жалеет, что создал атомную бомбу. Он и рад бы «запечатать» свое изобретение, и если бы разработанную им технологию можно было разрушить, как скульптор неудачную статую, он бы, конечно, разрушил свое творение до основания. Но разве это возможно? Не разрушишь, не запечатаешь.
