За сорок пять минут Чжэнь выполнил шесть заданий (в одном из них, где требовалось доказать аксиому, Залеский увидел подмену понятий и потому не зачел ответ). Когда он дошел до последнего задания, на логику, до конца экзамена оставалось всего полторы минуты, выводить умозаключение времени уже не было, так что он отложил карандаш и погрузился в раздумья, но в последние несколько секунд вдруг взял и написал правильный ответ. Это было уже на грани фантастики; Чжэнь снова продемонстрировал свой необычайный интуитивный разум. У подобных заданий гибкие критерии оценивания, можно дать максимальный балл, можно снизить – на усмотрение проверяющего, но ниже двух с половиной баллов никак не дашь, так что в конце концов взыскательный Залеский столько и поставил. И все равно в конечном итоге Чжэнь набрал целых 42,5 балла, превысив средний результат десяти лучших участников того года (37,44).
Выходит, если бы Чжэнь взаправду участвовал, он непременно попал бы в число призеров, а там, дальше, его ждали бы престижный университет, высокая стипендия, первое признание научного сообщества. Но он не участвовал; а показал бы он кому-нибудь ответы, его, того и гляди, еще и высмеяли бы. Кто бы поверил, что китайский парнишка-первокурсник сумел заработать такие высокие баллы? Врет, не иначе. Нагло врет. Глупо врет. Самому Залескому вдруг смутно почудилось, что его надули, хотя он, конечно, знал, что это неправда. Иными словами, только Залеский мог верить в честность ответов, и без Залеского эта шуточная затея с олимпиадными заданиями не стала бы началом новой истории… [
Первым делом Залеский отправился к Лилли-младшему, в деталях рассказал ему, как Цзиньчжэнь решал задачи олимпиады Патнема, а затем, не теряя времени, высказал свою идею:
– Заявляю с полной ответственностью: на сегодняшний день Цзиньчжэнь – лучший студент нашего математического факультета, а завтра он станет гордостью любого знаменитого университета: Гарварда, Массачусетского технологического, Принстона, Стэнфорда. Поэтому советую отправить его учиться за границу, хоть в Гарвард, хоть в Массачусетский, куда угодно.
Лилли-младший медлил с ответом.
– Поверьте в него, – настаивал иностранный профессор, – дайте ему шанс.
– Боюсь, ничего не выйдет, – покачал головой Лилли-младший.
– Это еще почему? – вытаращил глаза Залеский.
– Денег нет, – просто сказал Лилли-младший.
– Много не надо, всего на один семестр. Уверен, через полгода ему уже дадут стипендию.
– Нам не то что на семестр – на дорогу не хватит, – невесело усмехнулся Лилли-младший.
Помрачнев, профессор ушел ни с чем.
Отчасти дурное настроение Залеского было вызвано тем, что он наткнулся на отказ, но кроме того, в его душе зародились сомнения. В том, что касалось обучения Цзиньчжэня, они с Лилли-младшим еще никогда не сходились во взглядах; Лилли-младший сказал правду или просто нашел отговорку? Залеский склонялся ко второму варианту: слабо верилось, что богачи Жуны остались без денег.
Но это была правда. Профессор не знал, что несколько месяцев назад, с приходом новых времен, материальное положение тунчжэньских Жунов, и без того давно уже шаткое, стало еще хуже, и, кроме старого обветшалого дома да нескольких пустых лавок, у них ничего и не осталось. А несколько дней назад Лилли-младший, знаменитый демократ-патриот, был приглашен на церемонию учреждения городского народного правительства, и прямо на церемонии подарил народному правительству единственный в Ч. торговый дом Жунов – в качестве выражения поддержки новой власти. Со стороны могло показаться, что он пытается подольститься, но это было не так: во-первых, руководство само выразило желание, чтобы он сделал это публично, во-вторых, своим поступком Лилли-младший хотел подать пример и призвать всех умных, образованных горожан поддержать новое правительство. Свойственный Жунам патриотизм Лилли-младшему не просто передался – он в нем преумножился. Его преданность народному правительству, настолько сильная, что он готов был отдать последнее, на «макроуровне» объяснялась его политической осознанностью, а на «микроуровне» – обидами, которые ему нанесли в прошлом гоминьдановцы. Так или иначе, накопленное поколениями Жунов состояние при двух Лилли, старшем и младшем, было раздарено, развалено, разрушено, разделено так, что почти ничего не осталось. Личные сбережения канули в отчаянной схватке за жизнь младшей дочери, оклад с каждым годом становился все скромнее. Лилли-младший и рад был бы отправить Цзиньчжэня за границу, но безденежье связало его по рукам и ногам.
