Отзвук его голоса еще висел в воздухе, когда на «критику» ворвался вихрем второй джип с военными номерами и затормозил напротив первого. Из автомобиля выбрались три человека, причем на двоих из них была форма офицеров НОАК[35]. Офицеры что-то шепнули стрелявшему охраннику, после чего представили ему своего спутника. Им оказался тогдашний глава университетских хунвейбинов, известный как «командир Ян». Они негромко посовещались у машины, после чего командир Ян, серьезный и торжественный, в одиночку взобрался на помост и, не теряя времени даром, вскинул вверх кулак: «Да здравствует Председатель Мао!» Яростно и оглушительно толпа внизу подхватила его крик. Когда голоса стихли, командир Ян поднялся по ступеням, сорвал с мастера Жун колпак и табличку и провозгласил:
– Клянусь именем Председателя: эта женщина – не гоминьдановка, а сестра нашего героя, самый родной для Председателя человек, самый верный делу революции товарищ!
Он вновь поднял сжатый кулак.
Закончив кричать, он снял с себя хунвейбинский нарукавник и лично надел его на мастера Жун. В этот момент кто-то снова начал громогласно да-здравствовать, раз за разом, будто бы провожая мастера Жун, а на самом деле прикрывая ее уход, отвлекая от нее всеобщее внимание. Вот так, под раскаты лозунгов, и завершилась персональная революция в жизни мастера Жун…
[
Честно говоря, я его не узнала: за десять лет, что мы не виделись, он еще сильнее исхудал, надел старомодные очки со стеклами толще бутылочных донышек и стал похож на этакого молодого старичка – потому-то я и поверить не смела, что это Чжэнь, и только когда он назвал меня сестрой, я словно очнулась ото сна. И в то же время сон, казалось, не отпускал меня, и я до сих пор сомневаюсь: не приснилось ли мне все то, что случилось в тот день.
Телеграмму отправили всего один день назад, а Чжэнь был уже здесь, как будто он и впрямь жил в нашем городе, и судя по его влиянию, по таинственности, которая окружала его приезд, он в самом деле стал чрезвычайно важной персоной. Пока он был дома, тот человек, стрелявший из пистолета, не отходил от него ни на шаг, следовал за ним как тень – то ли телохранитель, то ли надзиратель – и не давал Чжэню ни малейшей свободы, то и дело вмешивался в наш разговор: об этом нельзя спрашивать, того нельзя говорить. Ужин нам он распорядился привезти на машине, вроде как чтобы избавить нас от лишних хлопот, но, по-моему, он боялся, как бы мы не подсыпали чего в еду. Как только мы доели, он заторопил Чжэня к отъезду, но тут мама с Чжэнем стали его упрашивать, и он все-таки разрешил Чжэню переночевать дома. Для него эта затея была, видимо, авантюрной, пришлось принять меры: дом спереди и сзади караулили два джипа, в обоих сидело по семь-восемь человек, кто в военной форме, кто в штатском; сам же он остался у нас, лег спать в одной комнате с Чжэнем, причем перед сном исследовал наш дом вдоль и поперек, заглянул в каждый уголок. Наутро Чжэнь сказал, что хочет сходить на папину могилу, но этот человек его не пустил.
Нам словно снилось, что Чжэнь приехал к нам, снилось, что он задержался на ночь, снилось, что он ушел.
Мы встретились, но Чжэнь так и остался для нас загадкой, и разгадать ее стало еще труднее – мы лишь узнали, что он жив и что он женился. Женился, по его словам, недавно, жена работала там же, где и он, так что мы не сумели выяснить, чем она занимается, выведали только, что ее фамилия Ди и она северянка. Чжэнь показал нам две фотографии. Судя по фото, Сяо[36] Ди была выше ростом, крупнее, на вид крепкая, но глаза немного грустные – мне показалось, что она, как и Чжэнь, плохо умеет выражать эмоции. Перед отъездом Чжэнь сунул в мамину руку толстый конверт «от Сяо Ди» и попросил открыть его уже после того, как он уйдет. Оказалось, в конверте лежали деньги, двести юаней, и письмо от Сяо Ди. В письме говорилось, что начальство не разрешило ей приехать, что ей очень жаль, и так далее и тому подобное. В отличие от Чжэня она называла маму «матушкой». «Дорогая матушка».
