Откровенно говоря, первое время сотрудникам 701-го отдела, обитателям укромной горной долины за городом А., отнюдь не казалось, что Жун Цзиньчжэнь подает большие надежды – по крайней мере, в своей новой работе. В этом одиноком темном ремесле, дешифровке, нужны знания, опыт, гениальность, но еще нужнее космическая удача. В 701-м ходили слухи, что космическую удачу можно поймать за хвост, но для этого придется ежедневно и еженощно держать руки наготове и вдобавок ждать, пока над могилами предков взовьется голубой дымок[39]. Жун Цзиньчжэнь, будучи новичком, то ли не знал об этом, то ли ему было попросту все равно – целыми днями он штудировал свои странные книги, например, англоязычный сборник «Математические игры» и какие-то старинные безымянные сочинения, совсем пожелтевшие от времени, с прошитыми корешками; дни и ночи напролет он зарывался в них с головой, был несколько нелюдим (но не высокомерен), не блистал умными речами (он вообще редко разговаривал) и в целом никак не проявлял ни таланты, ни амбиции, что вызывало серьезные сомнения в его даровании и удаче. В его преданность работе тоже верилось с трудом, потому что… да потому, что слишком часто он читал свои развлекательные книжки, не имевшие ни малейшего отношения к его профессии.
Но это было еще полбеды: книжки лишь показали, что он не старался, но дело на том не кончилось. Однажды в полдень Жун Цзиньчжэнь, отобедав, вышел из столовой и, как обычно, направился с книгой в рощу. Спать во время обеденного перерыва он не любил, но и на работе тоже не оставался, выбирал какой-нибудь тихий уголок и погружался в чтение. Северный двор располагался почти на самом склоне горы, и на его территории было несколько крошечных лесков. Жун Цзиньчжэню полюбилась сосновая рощица; если войдешь в нее и выйдешь на другой стороне, попадешь к главному входу в пещеру, к двери, за которой он и работал. А еще ему нравилось вдыхать аромат сосновой смолы, чуть похожий на запах медицинского мыла. Некоторые не выносят этот запах, а Жун Цзиньчжэню он был по душе. Надышаться им всласть было все равно что затянуться табачным дымом, его даже меньше стало тянуть к сигаретам.
Стоило ему войти в тот день в рощу, как позади зашуршала под чьими-то ногами трава, и его догнал незнакомец лет пятидесяти, по виду – человек кроткий, с робкой, ненужной улыбкой на лице, и спросил его, играет ли он в сянци, китайские шахматы. Жун Цзиньчжэнь кивнул, и незнакомец, немного волнуясь, поспешно выудил из-за пазухи шахматный набор и предложил сыграть партию. Жун Цзиньчжэню не хотелось играть, он собирался провести время с книгой, но отказать было неловко, и он, не желая обидеть человека, снова кивнул. Хотя он уже несколько лет не садился за шахматную доску, мастерство его, наработанное когда-то в партиях с Залеским, по-прежнему оставалось на столь высоком уровне, что обычному любителю не под силу было его одолеть. Его противник, однако, простым любителем явно не был; каждый из них чувствовал, что встретил в лице другого достойного соперника; они сошлись в напряженной шахматной битве и отыграли первоклассную партию. С тех пор этот человек стал приходить постоянно: он искал Жун Цзиньчжэня в обед, он увязывался за ним вечером; зажав под мышкой шахматную доску, он стерег его у входа в пещеру, упорно ждал у двери столовой, чуть ли не преследовал его. По всему отделу разлетелась новость: Жун Цзиньчжэнь играет с
