В стране, на которую в то время была направлена половина стволов N-ии!
Что и говорить, уважить просьбу тещи было нелегко, и Залеский отказал ей. Но тут взбунтовался суровый тесть, тот самый «аристократ местного разлива»: приставил к своему горлу блестящий нож и пригрозил, что зарежет себя, если Залеский не сделает так, как ему велят. Залеский понял, что угодил в чертов порочный круг, остается лишь лезть черт-те как в этот чертов капкан! Можно было не сомневаться, тесть разбушевался – так, что готов был прирезать себя на месте, – оттого, что понимал: нынешняя просьба супруги станет со временем и его просьбой. И теперь, зажав у горла нож, он заявил зятю: если сегодня его спасли, чтобы завтра он подох на чужбине, – такой жизни ему не надо, лучше уж он сразу помрет, вместе со старухой!
И пусть для Залеского желание старого помещика вернуться в Китай оставалось загадкой, причудой, какое это имело значение? Какая разница, причуда или нет, если лезвие вот-вот обагрится кровью? Пришлось выполнять просьбу, не понимая, но выполнять, черте-те как, притом самому. Наслушавшись n-ской пропаганды, никто в семье, включая его жену, уже почти не верил, что из Китая можно вернуться живым. И вот весной Залеский повез ослабшую тещу на малую родину – самолетом, поездом, машиной. Когда ее укладывали в автомобиль, на котором они должны были добраться до деревни, она, услышав от водителя родной говор, вдруг радостно открыла глаза и тут же умиротворенно закрыла – уже навсегда. Что значит «жизнь висит на волоске»? А то и значит: знакомый говор, как нож, разрубил волосок, и жизнь развеялась по ветру.
На обратном пути Залеский проезжал через Ч., однако зайти в университет Н. ему не удалось. Его во всем ограничивали; сложно сказать, чья сторона выдвигала требования, только за Залеским следовали как тень двое сопровождающих, первый от Китая, второй от N-ии. Эти двое вели его, точно на поводке, управляли им, как роботом, у которого можно настроить и маршрут, и скорость, стерегли, как тайное национальное сокровище, хотя он был всего лишь известным математиком – по крайней мере, если верить его документам. Мастер Жун считает, что виной всему была политическая обстановка того времени…
[
Да, вот такие у нас в те годы были отношения с N-ей – друг другу не доверяли, враждовали, отовсюду ждали подвоха. Я не ожидала, что Залеский вернется, но что самое удивительное, даже когда он приехал, ему запретили появляться в университете, нельзя было походить там, посмотреть. Я сама навестила его в гостинице, но что это был за визит, как будто я пришла в тюрьму к заключенному: мы говорим, а те двое стоят справа и слева, слушают и записывают, каждое слово – достояние четырех. Хорошо еще, все четверо владели и китайским, и n-ским, а не то пришлось бы молчать – а то вдруг мы шпионы, спецагенты, выдаем государственные тайны? Такое было время, стоило людям двух стран встретиться, и все, человек напротив был уже не человек, а демон, враг, за каждым деревом таился убийца, каждый куст сочился ядом, и противник только и думал, как бы тебя погубить.
Конечно, Залескому не со мной хотелось встретиться, а с Чжэнем. Но, как вы знаете, Чжэнь к тому времени уже уехал, куда – неизвестно, даже я с ним не виделась, не то что Залеский. Поэтому он и попросил меня прийти, хотел разузнать у меня о Чжэне. Я спросила наблюдателя с нашей стороны, можно ли мне об этом говорить, он разрешил, и я рассказала в двух словах: Чжэнь бросил изучение мозга и занялся другим делом. Мои слова неожиданно стали для Залеского ударом, он аж потерял дар речи. Глядит на меня молча и вдруг как взревет: чушь! И лицо налилось кровью. На месте ему больше не сиделось, он вышагивал по комнате и говорил, что Чжэнь добился в своем исследовании удивительных успехов, а в будущем его ждал бы, возможно, невиданный прорыв.
Он мне: я читал их статьи и готов поручиться, что в этой области они уже достигли мирового уровня. И вот так, на полпути, бросить работу!
Я ему: не все зависит от нас самих.
Он мне: его что, завербовало правительство?
Я ему: что-то вроде того.
Он мне: и что он теперь делает?
Я ему: не знаю.
Он все выспрашивал и выспрашивал, а я твердила: не знаю, не знаю. Наконец он сказал: если я правильно понял, Цзиньчжэня забрали на секретную службу, так? Я снова повторила: не знаю.
Но ведь это правда. Я ничего не знаю.
Я до сих пор понятия не имею, на кого он работает, где, чем занимается. Вы, наверно, знаете, но я не жду, что вы мне расскажете. Я верю, что это не только тайна Чжэня; прежде всего, это тайна государственная. У любой страны, любой армии есть свои тайны: секретные отделы, секретное оружие, секретные агенты, секретная… Словом, секретов не счесть. Сложно представить страну, которая обходилась бы без тайн. Пожалуй, она была бы обречена. Разве бывают айсберги без скрытого под водой основания?
